Из книги К. Антаровой «Две жизни»
«“Помнишь, Аполлон, как несколько лет назад ты сидел на этой самой скамье,
полный скорбных дум и печали от разлуки со мной? Тогда мой голос ободрил тебя,
я указал тебе путь, как идти вперёд мужественно, не показав ни разу детям своего
уныния, как вселить в них уверенность в себе при всех неудачах и крепить в них
радостность своим спокойствием. Верность твоя моим заветам не поколебалась. Ты
не сокрушался, что я, дав тебе заветом широкий урок служения людям-толпам, свя-
зал тебя на целый ряд лет двумя нищими сиротами и их спутником-псом.
Теперь дети твои самостоятельные и большие величины в их искусстве, и тебе
настало время их оставить, предоставив им, в свою очередь, служить путями красо-
ты людям, как сами смогут и сумеют.
Не ущемляйся сердцем, покидая детей, которых любишь, как самых близких
родных. Оставь последнюю условность личной привязанности и иди в те места, что
тебе укажу.
Нет на земле суеверно благословенных мест. Но есть места, где много праведни-
ков, самоотверженных и чистых, долгими годами чистой радости очистили на много
миль вокруг атмосферу земли.
В несколько таких мест ты пойдёшь и оставишь там Зерцала Мудрости, что я тебе
скажу, что ты сам запишешь. Часть их, что укажу тебе, ты вынесешь в песнях и мо-
литвах людям, встречаясь с ними повсюду. Особо же священную часть укроешь в
земле и камнях. Сила их Света будет видна тем, чьи сердца будут чисты. И много
веков там будут селиться ищущие Истины и путей Её.
Не думай, что, обходя мир, ты оставишь заветы мои для определённых сект и
людей, узко видящих Бога в одних обрядах людей. Не для праведных, но для греш-
ных, ищущих и жаждущих освободиться, ты пойдёшь.
Здесь сидел ты несколько лет назад юношей, не знавшим всей бездны греха и
скорби, всей тьмы падений и лицемерия людей. Здесь ты простил и благословил
женщину, обрызгавшую тебя ядом лжи и проклятий за отвергнутую любовь плоти.
И как твоё сердце сумело вынести ей не приговор осуждения, но подать дар любви
Единого, так моё сердце слилось с твоим в Любви Единого, для труда твоего в каж-
дом простом дне.
253Не осудивший и простивший врага, простивший не от ума, но от всей великой,
смиренной Любви — свободен, и Бог живёт и сияет в нём.
Не принявший великолепия внешних даров, но отдавший жизнь убогому, узрев в
нём Меня,
— свободен, и Бог живёт и сияет в нём.
Отошедший от семьи и понявший любовь как ядро Вечного в каждом встречном,
не жалеющий о блаженстве прошлого, не печалящийся в настоящем, не ужасаю-
щийся будущего — свободен, и Бог живёт и сияет в нём.
Иди в те места, что укажу тебе, бесстрашно, легко, весело. Заложи в них путь для
встреч и раскрепощения обременённых, чтобы могло приблизиться время понима-
ния, как душу свою за друзей-ближних отдавший кладёт зерно Света, и рождается
новая сила для раскрепощения людей.
Не иго я возлагаю на плечи твои. Не игом вплетается труд мой в твои дни, но
красоту чаши Любви понесут руки твои, чтобы мог я разделить иго и скорби людей.
Из чаши Жизни пролей Огонь в те места, где зароешь Зерцала Мудрости, чтобы
легче было людям раскрыть в себе чистоту сердца и услышать озарение моё.
Не звал ты меня, верный сын мой, но действовал на земле, как я тебе указал. Не в
мечтах и обетах была твоя верность мне, но в простых делах будней. Раскрыта теперь
Радость в тебе. Иди, выполни урок мой и жди дальнейших указаний”
.
Не тот Аполлон, почти мальчик, сидел теперь на скамье, вспоминая сцены далё-
ких дней, дней первых бродячих представлений, когда встретил маленьких сирот.
Мальчик-скрипач, много с тех пор работавший и учившийся, теперь изумлял мир.
Девочка, певица и танцовщица, стала знаменитостью. Сироты не забыли и своего
постаревшего пса, видели в нём и сейчас одного из своих лучших друзей и балова-
ли его, как могли, украшая ему существование. Они упросили Аполлона посетить то
место, где когда-то с ним встретились, и дать концерт в том городе, где их так же-
стоко приняли семь лет назад.
Теперь на скамье сидел молодой зрелый мужчина, широкоплечий, высокого ро-
ста и с сияющим лицом. Но что-то было в этом молодом лице, что не позволяло лю-
дям держать себя с ним развязно, говорить в его присутствии о пошлых вещах и
браниться. Каждому хотелось укрыть свои скотские стороны и выказать побольше
красоты и благородства, когда сияющие глаза Аполлона смотрели на него.
Сейчас, услышав голос отца, которого он не слыхал с тех давних пор, как сидел
здесь впервые и сердце его исходило кровью, он весь точно преобразился. Ему те-
перь казалось, что именно этого зова отца он только и ждал уже несколько дней. Он
понял, что задача его, задача, задерживавшая его перед более широким планом дей-
ствий, сейчас окончена.
Он тогда сожалел, что у него не было семьи, что он одинок и бесприютен,
— и
Жизнь послала ему семью, дом, уют. Он узнал всё личное счастье семьянина и по-
нял, что и это иллюзия, что Вечность не там, где проходящее счастье, но там, где
живёт Она Сама. А живёт Она там, где человек творит.
Мысли Аполлона пронеслись вихрем сквозь весь прожитый за этот период вре-
мени опыт. Он понял, что людям необходимо искать пути к творчеству, иначе они
задохнутся в той атмосфере смерти, которая делается владычицей всюду, где конча-
ется искание свободы и мира.
254Он понял, зачем нужны отцу его очаги Света, зачем нужны места, где живут
освобождённые от страстей, и новая волна счастья и ликования залила его сердце.
Какой лёгкой и маленькой показалась ему его личная разлука с детьми, такими
близкими и любимыми, и ещё яснее он понял, почему отец его не плакал и не тоско-
вал, посылая всех своих сыновей вдаль. Понял Аполлон, что видел отец в пути каж-
дого сына и Кому он служил, отрывая их от своего сердца и родного гнезда.
Аполлон собирался уже встать со скамьи и отправиться в выросшую вместо
прежнего заезжего дома большую гостиницу, как его остановила закутанная в шаль
женская фигура.
— Господин, сжалься, пойди со мною. Здесь недалеко дом моих господ. Я старая
мамка моей теперешней госпожи. Вот уже скоро семь лет, как госпожа моя чахнет и
изнывает в никому не понятной болезни. Ни один доктор не может ей помочь. Нам
сказали, что со скрипачом приехал его доктор, что ты очень учён в больших горо-
дах. Не сердись, что я нарушила твой покой. Муж моей госпожи отблагодарит тебя
большими деньгами. Я же во имя Бога вечного, молю тебя, последуй за мной. Гос-
пожа моя ни во что не верит и, когда я ей говорю о Боге, бранит меня и спрашивает,
почему же мой Бог не освободил меня от рабства, почему я не вымолю ей у Него
помощи и здоровья. Смилуйся, господин,
— рыдая и опускаясь на колени, говори-
ла женщина.
— Нет, не поднимай меня, позволь мне быть у ног твоих. Точно благая
теплота вливается в раны сердца моего, и старый грех не так жжёт меня. Во всём
виновата я одна, господин. Была я красоты необычайной, и купил меня мой старый
господин своей дочери, которой я понравилась, в приданое. Добра была моя моло-
дая новая госпожа, жалела меня и ласкала. Всё шло некоторое время хорошо, да
стал на меня всё чаще и чаще взглядывать молодой хозяин. Дошло дело до того, что
сделалась я беременна и родилась у меня дочь, теперешняя моя госпожа. Не знаю я,
что произошло между моими господами, только на второй день родов взяли от меня
дочь, а к вечеру перевели и меня в барский дом, и поселена я была рядом со спаль-
ней моей доброй госпожи. Долго, очень долго я её не видала. Уже стало девочке моей
два года, как позвали меня однажды к моей госпоже. Ох, господин, долгая с тех
пор прошла жизнь, а минуты того ужасного свидания всё стоят передо мной. Исху-
далая, почти один скелет, жёлтая, как воск, лежала она на постели, и глаза её све-
тились, точно лучистые лампады.
— Подойди ближе, бедная раба неверная,
— тихо, тихо сказала она мне.
—
Возьми это ожерелье. Никто не знает, какова будет его старость, оно драгоценно.
Многими слезами, стонами и жалобами я его оплакала, но и величайшим проще-
нием моим оно пропитано. Мне его дала моя бабка, сказав: “В нём твоё счастье”
.
Ах, как плакала я, когда ты отняла у меня мужа. Прижимая моё ожерелье к груди, я
всё спрашивала: где же моё счастье? От слёз и горя разбилась грудь моя, и чем
больше я страдала, тем яснее понимала, что всякое счастье не вечно, а вечна од-
на доброта. И простила я тебе, велела дочь твою записать своей родной дочерью.
Живи с нею вместе в моём доме, возьми ожерелье, пусть оно будет счастьем твоим
и научит и тебя прощать и любить так, чтобы видеть не одно только своё счастье, но
и счастье других. Смерть уже возле меня. Она не страшна мне, и ты её не бойся. Она
освободит меня от страданий и освободит тебе место для лучшей жизни в этом до-
ме. Только одно запомни: будь верна до конца тем людям, которых ты сама выбра-
255ла, и научи их святости любви. Она подала мне ожерелье и упала навзничь. Я дума-
ла, что она уже умерла. Ужас объял меня. Я хотела бежать, как вошёл хозяин и с
ненавистью взглянул на меня. Увидев на мне драгоценное ожерелье, он бросился на
меня с криком: “Уже обокрала? Подай сию минуту!” Но вдруг госпожа поднялась и
каким-то не своим, свистящим голосом сказала: “Не она, а ты обокрал меня и её.
Отдай ей ожерелье. Храни тайну рождения дочери, и пусть раба моя живёт при ней
мамкой и нянькой столько, сколько будет жить на земле”
. С этими словами она вто-
рично упала, чтобы уже не подняться больше.
“Ступай к себе и не смей сюда вхо-
дить. Живи, как приказала твоя госпожа, но не попадайся мне на глаза”
,
— сурово
сказал мне хозяин. С тех пор живу я мамкой у моей молодой госпожи, но любви, о
которой говорила покойная, я её научить не сумела. Жизнь моя и всегда была ужас-
на в доме, я боялась выйти лишний раз из комнаты, а с тех пор как больна моя тепе-
решняя госпожа, я молю только о смерти и стараюсь найти в ожерелье силу любви,
что передала ему моя добрая умершая госпожа. Пойдём, господин, может быть, ты
спасёшь жизнь больной. Я не потому прошу тебя, что боюсь, как бы отец её не убил
меня. В смерти, верно, легче, чем в моей жизни. Но потому, что страшно мне, если
не найдёт успокоения души несчастная дочь моя. Чёрный демон злобы, злой любви,
я уверена, держит её крепко в лапах, как держал и держит и по сей час меня. Не от-
кажи взглянуть на больную, пойди со мной,
— рыдала женщина, цепляясь за ноги
Аполлона.
С трудом подняв женщину, он усадил её на скамью рядом с собой, взял её руку в
свою и ласково сказал:
— Успокойся, друг. До тех пор пока ты не придёшь в полное спокойствие, мы с
тобой не двинемся с места. Чем скорее ты хочешь, чтобы пришла помощь к челове-
ку, тем скорее ты должна быть в полном самообладании, забыть о себе и думать
только о нём. Сейчас ты молишь о дочери. Оглянись на свою жизнь. Перестань пла-
кать и подумай, почему ты не сумела выполнить завета твоей умершей госпожи,
которой ты была любимой подругой, которая доверяла тебе все свои тайны и кото-
рую ты так жестоко обманула. Если бы ты призналась ей во всём, она простила бы
тебя. И в вашем доме, если бы не жило счастье, жил бы мир. Если бы ты так не рев-
новала своего господина и дочь, в вашем доме если бы не жило счастье, жил бы
мир. Если бы ты не скрывала в своём сердце лжи и не оговорила бы покойную перед
её мужем, в вашем доме жил бы мир. Ты любила и любишь дочь, но она впитала в
себя с твоим молоком и лицемерие, и зависть, и ужаленную гордость, и чрезвычай-
но чувствительное самолюбие — качество рабов. Пойдём. Прижми к себе своё дра-
гоценное ожерелье и призови всю силу любви отошедшей, всё простившей тебе ду-
ши. Почувствуй себя в этот единственный час жизни освобождённой от всей лжи, от
всех цепей, что ты сама и люди надели на тебя, и стой перед Богом, перед Ним од-
ним, как будто всё исчезло, а ты уже умерла и стоишь во всей вселенной, во всей
своей правде перед Ним.
Аполлон поднял женщину, которая стала совсем спокойной, и пошёл за нею в
темноте спустившейся ночи. Путь оказался не длинным. Женщина ввела его в дом,
который спал мирным сном в глубокой тьме, провела его с зажжённым светильни-
ком в большую роскошную комнату, еле освещённую и пустую, и ушла за тяжёлый
занавес, отделявший часть комнаты.
256Через несколько минут она снова появилась, пригласила гостя идти за собой,
приподняв перед ним тот же занавес, и молча пропустила его в другую половину.
Сильный аромат носился в комнате, воздух был спёртый, тяжёлый, жаркий. Не-
сколько светильников с ароматным маслом горело в комнате, убранной роскошно,
по-восточному. И несмотря на свет, горевший во многих местах, комната казалась
еле освещённой. Аполлон разглядел лежавшую на высоком диване неподвижную
женскую фигуру.
— Мамка, это ты? — раздался голос с дивана.
Голос был слаб, и Аполлону показалось, что он уже где-то слышал этот голос,
суховатый и резкий.
— Я привела к тебе нового доктора, госпожа. О нём все здесь говорят, что он
очень учёный и многим помог,
— необычайно нежно и ласково ответила мамка.
— Ты становишься всё глупее с каждым днём, не только с каждым годом,
— от-
ветила с большим сарказмом госпожа.
— Сколько раз мне повторять тебе, что я не
желаю видеть никаких докторов и имею достаточный опыт, чтобы знать их близо-
рукость в моей болезни. Ведь ясновидца ты привести мне не можешь. Извинись пе-
ред своим доктором и уведи его обратно. За беспокойство проси мужа уплатить,
—
не открывая глаз, продолжала больная.
Аполлон подошёл к одному из светильников, взял его в руки и поднял высоко
над изголовьем больной. Внезапно освещённая ярким светом, больная широко
открыла глаза и резко приподнялась на постели. По злому выражению её лица
можно было ожидать резкого выговора вновь явившемуся доктору, осмелившемуся
нарушить заведённый в доме порядок. Но первый же взгляд, брошенный на лицо
вошедшего, оборвал её речь. Уставившись в его лицо неподвижным взглядом, боль-
ная вскрикнула:
— Ты? Ты? Возможно ли это? Ведь вся моя болезнь — это ты, злой демон! Как
осмелился ты переступить мой порог? Ступай вон, старая дурища! — крикнула она
мамке, указывая ей на дверь.
— Не смей входить сюда, пока я тебя не позову. И
если кто-нибудь войдёт сюда, пока я говорю с этим человеком, тебе не сносить го-
ловы.
Покорно поклонившись своей грозной госпоже, мамка бросила молящий взгляд на
гостя и тихо вышла из комнаты.
— Ты для чего пришёл сюда? Ты знал, куда тебя ведут? — обратилась больная к
Аполлону.
Поставив светильник на место, последний вернулся к постели женщины и сказал:
— Я не знал, куда меня ведут и кого я здесь найду. Но я знал, что иду к страж-
дущей душе, потому и пошёл.
— Ах, вот как! Ты, наверное, ждал увидеть молоденькую красавицу, мечтал про-
честь ей проповедь,
— едко рассмеялась больная.
— Можешь полюбоваться на дело
своих рук. Где моя юность? Где мои краски? От тоски, от колдовства, которым ты
меня околдовал, я вся иссохла. Любуйся теперь результатом своего поведения! Ты
бросал на меня пламенные взгляды, очаровывал ими, а в последнюю минуту стру-
сил и бежал, бросив меня. Хорошо, что ты явился сам. Я всё равно решила тебя
отыскать и засадить тебя в тюрьму за твоё колдовство.
257— Мне очень жаль, бедная женщина, что ты всё остаёшься в том же зле и нена-
висти, в которых ушла из сада семь лет назад. Целая вечность прошла с нашей пер-
вой встречи, а ты не двинулась вперёд, и всё вокруг тебя говорит о ненависти. По-
думай, кому, начиная с тебя самой, стало веселее или легче жить оттого, что ты
свою ошибку стараешься приписать мне или моему колдовству. Если бы я имел це-
лью сделать себе карьеру с помощью богатой семьи и дома, то и тогда я не мог бы
разделить твоей любви, так как ты хотела построить своё счастье на несчастье си-
рот, встречу с которыми послала мне жизнь. Я далёк от мысли упрекать тебя в чём-
либо. Ещё дальше я от желания копаться в прошлом, которого уже нет. Если я сей-
час заговорил о нём, то только для того, чтобы объяснить тебе, что я ни разу не ви-
дел тебя во время моих представлений. И мои пламенные взгляды, если они тебе
такими казались, относились к тем песням, что я пел, к тем действиям, в которых я
принимал участие вместе с моими маленькими артистами, и у меня не было времени
заниматься рассматриванием публики. И в песнях, и в представлениях я воспевал
любовь и радость отцу моему, пославшему меня выполнять одну из его задач. Если
бы я попытался объяснить тебе, какова эта задача, ты в этом ничего бы не поняла.
Но понять, что для выполнения какой бы то ни было задачи в жизни человек должен
знать на опыте своих дней, что такое самоотверженная любовь,
— это ты мо-
жешь и должна.
Резкий смех прервал Аполлона.
— Продолжение проповеди у скамейки? Глупец, был жалким фигляром, выбился
в учёные докторишки и стремишься теперь стать не менее жалким и фальшивым
моралистом?! Так для этого жизнь дала мне вторую встречу с тобой! Яд в сердце ты
влил мне, отравой твоей налились все мои вены, ни пища, ни роскошь, ни красота
моя, которую я так любила, ничто не может ни развлечь меня, ни утешить, ни изба-
вить от твоего несносного образа. Твоя ненавистная фигура днём и ночью вы-
жигает мой мозг, сушит моё тело, вынимает волосок по волоску из моих кос. И ты
осмеливаешься разговаривать о самоотверженной любви? Если такова твоя уста-
новка, ты должен был оставить всё и жить подле меня. Ты фальшивый человек, все
твои слова любви и помощи не что иное, как испорченные старые монеты, которы-
ми ты гремишь, соблазняя глупцов.
— Я буду спорить с тобой. Каждый день человека — это его действия в нём, а не
слова. Смотря на тебя, видя твоё несчастное положение, я вижу и твои действия за
эти годы, и им я не судья. Если ты хочешь видеть мои действия за эти годы, хочешь
судить хотя бы о некоторых плодах моей самоотверженной любви, приходи завтра
на концерт и послушай моих маленьких сирот. Если ты вообще следишь за какими-
либо новыми величинами в искусстве, ты, наверное, слышала имя Монко, под кото-
рым выступает мой найдёныш, теперь знаменитейший скрипач, со своею сестрою,
не менее известной певицей и танцовщицей. Если бы ты на самом деле решилась
послушать их концерт, мой тебе совет: прикажи вынести себя из этой ужасной духо-
ты в чистый и свежий воздух и прими в течение суток шесть раз вот эти порошки.
Это тебя укрепит, даст тебе сон, а свежий воздух унесёт часть яда, которым ты себя
отравила, вдыхая удушливый аромат твоих духов.
258Аполлон положил на стол небольшую коробочку с порошками, которую вынул
из кармана, поклонился хозяйке и сделал несколько шагов к двери, как больная сно-
ва заговорила:
— Постой, я не могу поверить, чтобы судьба привела тебя ко мне снова для про-
поведи. Ты должен мне помочь. Сними с меня своё колдовство, я под ним умираю.
Неужели и в эту минуту ты не понимаешь, что не ненависть к тебе меня губит, но
безумная, ничем не заглушаемая любовь. Нет мгновения, нет дыхания, нет кусочка
солнечного света и хлеба, которые не были бы напитаны жаждой видеть тебя, жела-
нием, чтобы ты любил меня...
— Подумай, есть ли смысл в твоих словах? Если бы ты любила меня так, как
говоришь, цельно, верно, до конца, могла ли бы ты выйти замуж за другого? Если
любишь, есть один и нет других. Если говоришь, что любишь одного, а живёшь с
другим, проверь себя, и ты поймёшь, что никого, кроме самой себя, ты не любишь.
И так оно и есть, бедный друг. Ты всегда любила и любишь только себя и потому
нигде и ни в чём не можешь найти ни счастья, ни примирения. Если и дальше ты
будешь так же упорно настаивать всё на том же, всё так же будешь продолжать свой
спор с Богом и судьбою, ты только уморишь себя, прожив всю жизнь без смысла и
толка для вселенной, бичом и скорбью для самой себя и окружающих. Перестань
думать, что ты больна. Ты задавила себя мыслями об одной себе, а человек так со-
здан, что в яде одного себялюбия он жить не может. Человек должен иметь возмож-
ность любить что-то помимо себя, чтобы освобождать в своём организме место от
эгоистических мыслей; иначе он задохнётся от яда, который носит имя самолюбия,
страха, самовлюблённости, самомнения. Прости. Сейчас я должен уйти. Ты всё рав-
но пока меня не поймёшь. Но если послушаешь концерт и захочешь ещё увидеть
меня, пришли свою несчастную мать-рабу, которой тебе давно следовало дать сво-
боду.
— Хорошо, пусть будет по-твоему. Попробую принять твои порошки и послушать
твою музыку. Вряд ли есть такая волшебная музыка, чтобы люди от неё выздоравлива-
ли. Но пусть, я приду. А раба моя мне мамка, простая нянька, а не мать-раба, как
ты выражаешься, хотя предана она мне до смерти.
— Попытай счастья сразу в нескольких направлениях. Присмотрись к своей ра-
бе, лица которой ты даже хорошенько не знаешь, хотя всю жизнь она подле тебя.
Быть может, и здесь освобождёнными от себялюбия глазами, подумав пристально о
ней, а не о себе, ты откроешь нечто для себя неожиданное и новое.
— Загадки ты мне загадываешь,
— устало сказала больная.
— Иди, я постараюсь
выдохнуть яд, если он мой собственный, а не твой. Боюсь только, что все это твои
фантазии и, по всей вероятности, твой музыкантишка ничем не лучше любого нище-
го фигляра.
Она ударила молоточком в маленький гонг, и мамка вошла в комнату, закрывая
шалью своё лицо.
— Проводи гостя и возвращайся с четырьмя рабами. Я хочу спать сегодня ночью
на плоской крыше,
— нервно засмеявшись, сказала она слуге.
Выйдя от больной, Аполлон прошёл снова в сад. Мысли его понеслись к его
сестре, голос и жестокость характера которой ему ясно напомнила и в первый, и во
второй раз эта ночная встреча.
259Снова мысли его вернулись к отцу. Почему отец отправил в широкий мир всех
своих сыновей, без которых жизнь его стала пуста и бедна, и оставил дочь, чьи мыс-
ли, поведение, идеалы и намерения не совпадали ни с одной минутой его труда для
людей? Почему отец, почти совершенный человек, имел такую жестокую, преследо-
вавшую только одни личные цели дочь?
Аполлон вновь передумывал свои встречи за эти годы. Как много монастырей он
видел! Как много сект и религий разного рода он встречал! И всюду все говорили,
что ищут Бога, ищут Его путей, но слова их летали, точно назойливые мухи, не от-
ражая в себе действий сердца.
Редко встречал он людей, не говоривших пышных слов, но умевших подать каж-
дому приветливую улыбку. И, встречая таких, Аполлон всегда знал, что их любовь
— живая сила, что люди бодрятся возле них и несут дальше эту их улыбку как свою
доброту.
Почему дочь жестокая живёт у доброго и мудрого отца? Что значит такая встре-
ча в жизни?
И Аполлон не мог найти ответа. Он всё шёл вперёд и не заметил, как вышел из
парка на поляну, увидел невдалеке костёр и пошёл на огонёк. У костра сидел ста-
рый-старый дед и ласково уговаривал своего пса не лаять попусту на прохожего,
потому что он человек добрый.
— А как ты можешь знать, дедко, что я человек добрый? Может быть, я очень
злой, даже разбойник?
— Нет, дружок. Я стар и уже почти слеп. Но людей перевидал я много. Когда
идёт добрый, он весь светится. И дышать подле него легко. А идёт злой — тьма во-
круг него, и все гады его сердца, вся ложь, так и ползут за ним и вокруг него, даже
смрад от них в нос ударяет. Будешь стар, сам их увидишь, гадов-то человеческих.
Ты молодой, и судите вы все, молодые так: красив — хорош. Нет, ты не смотри,
молодой, что девушка красива, значит, и душа её хороша, и правда живёт в ней. Не
смотри и на то, что живёт она подле высокого и мудрого отца и хороших братьев.
Бывает, живёт дочь в мирной семье только для того, чтобы гады её сердца не задуши-
ли её же, и от мудрости отца да от света братьев становились бессильными попытки
окончательно погубить девушку.
Чудно показалось Аполлону, что не мог он найти ответа на свои вопросы, а вот
случайно встреченный старик, нищий дед, ответил ему, хотя вопроса своего он ему не
задавал. Присел Аполлон возле деда, захотелось ему узнать, почему старый человек
одинок и бездомен.
— Садись, садись, браток. Вот поспеет моя кашка — не обессудь, раздели
ужин,
— приветливо говорил дед, подстилая Аполлону своё ветхое одеяльце и осво-
бождая место поближе к огоньку.
— Спасибо, дедушка, я не голоден, но посидеть подле тебя, если позволишь, по-
сижу с радостью. Уж очень ты меня удивил. Шёл я и думал: почему девушка, кра-
савица видом, а сердцем жестокая, живёт у мудрого и доброго отца? А ты взял да
без моего тебе вопроса и ответил.
— Видишь ли, сказал я тебе уже, что большая старость, если ты старался Богу
служить, раскрывает мысли встречного. Только ты подошёл, увидел я девушку, о
260которой ты думал. Увидел и дом твой, и отца твоего в нём. Да уж девушки там нет,
убежала из дома, богата теперь, но покоя в ней нет и сейчас.
Ещё больше удивился Аполлон и спросил:
— Как же это пришло к тебе, дедушка, что ты на расстоянии видеть можешь?
— Да, по порядку-то тебе и не расскажу, браток. Жил я долго служкой в од-
ном монастыре. И монах, которому я служил, никогда ни с кем не разговаривал,
а всё чётки перебирал да молитву тихонько шептал. Да и молитву всё одну и ту же.
И так он её постоянно шептал, что привык я под неё работать. То ли дрова колю, то
ли кашу ему варю, то ли одежонку его да свою ветхую чиню, всё его молитва про-
стая, как волны припев, в ушах журчит. И стал я замечать, что монашек мой стал
мне чаще улыбаться. Но, как говорить он не любил, молчал и я. Бывало, он
улыбнётся, ну я ему поклонюсь, он ещё шире улыбнётся и кивнёт мне головой.
Иногда замолкнет да целыми часами как застылый и сидит. Ну и я утихну, возьму
его чётки да повторяю его молитву. Раз очнулся он после такого сидения, да и гово-
рит мне: “Завтра я умру. Но ты знай твёрдо, что смерти нет, только люди её так
звать выдумали. Возьми мой посох, мои чётки и иди отсюда. Если будешь жить чи-
сто, я всегда буду с тобою, и каждому человеку ты будешь знать, что сказать. Я тебе
буду показывать мысли тех, кому тебе надо будет что-либо сказать. И будешь ты
слышать мой голос — как, кому и что сказать. Иди, не ищи себе прочного жилища,
помни, что смерти нет. Есть Жизнь вечная, Единая. Ей служи в каждом человеке.
Когда придёт тебе время оставить землю, увидишь меня, если будешь верно слу-
жить Богу в каждой живой душе”
. Долго я странствую, и нигде ещё не приходилось
мне передать неправильно слова моего доброго монашка, он мой верный спутник
всюду. Чуть где остановлюсь — всегда, всегда придёт человек и, не спрашивая сам,
получит свой ответ. Тебе велит сказать мой наставник: “Если пошёл верностью,
дойдёшь любовью. Думал ты, умеешь только петь, а понял, что и песня твоя — Лю-
бовь. Не размышляй, зачем велено тебе в особые места Мудрости закон поло-
жить. Знай, что в тех местах наиболее свирепые войны людей будут не раз, и там
же Мудрость создаст очаги спасения людям. Перед тобой лежат три дороги: мир,
доброта, радость. Но все они соединяются в Любви. И тот, кто может идти путём
любви,
— тот всё великое горе земли на себе испытает. Но он же и самый чистый
огонь в чаше своей людям подаст. Уходи отсюда. Не задерживайся. Не думай, как
дальше будут жить дети твои. Жизнь для каждого — только его собственная форма.
И никто не может ей помочь до тех пор, пока в человеке живут его страсти выше
любви. Иди, мужайся. Не думай теперь о временных встречах, ибо задача твоя сейчас
иная. А к детям своим и к злой женщине пошли дедушку моего, я ему всё скажу, как
с ними говорить. Он им поможет”
.
С удивлением смотрел Аполлон в лицо говорившего деда, и лицо это было со-
всем иным — светлым, сияющим. Ни мгновения не сомневаясь, Аполлон посидел
ещё подле деда, пока он поел свою кашу, помог ему сложить его немудрящее добро
в мешок и отвёл его в свою комнату в новой гостинице, где всё спало крепким сном.
Уложив спать деда, Аполлон набросил на плечи плащ, взял лиру, немного хлеба и
денег и вышел из дома».
Снова листы книги крепко склеивались, и на развернувшемся новом месте Лё-
вушка стал читать:
261«Долго шёл Аполлон с караваном, высадившись с итальянского корабля, и при-
шёл наконец к реке Ганга. И ещё дальше пришлось ему идти, пока не нашёл он нуж-
ного ему места среди лесов Индии. Здесь он внезапно услышал голос отца: “По-
следнее Зерцало Мудрости положи в яму у подножия скалы, укрой камнями и воз-
вращайся ко мне. На этом месте будет Община, что поддержит людей в страшные
минуты. И к этой Общине смогут подойти люди разных путей, религий и исканий,
но только те, чьи сердца и ум сольются в гармонии. Те же строптивцы, что не смо-
гут дойти через века и века своих жизней до гармонии, те будут жить в дальних
местах отсюда, где уже не твой урок класть мои заветы. Возвращайся домой, будь
благословен. Как был ты верен мне в этой жизни, так укрепится верность твоя и в
жизни следующей, где чаша Огня будет для тебя равносильна земной смерти”
.
Весь обратный путь Аполлон совершил в великой задумчивости, и никто сейчас
не узнал бы в исхудалом, оборванном путнике того весёлого красавца юношу, что
вышел когда-то с лирой из дома отца.
Но аскетическое лицо путника сияло необычайным, светлым спокойствием, его
ласковый голос ободрял даже отчаявшихся, и добрался он до дому, идя в благосло-
вениях людей, как в сияющем шаре».