ЗАВТРА МИХАЛКОВУ - 80.
Процитирую стихотворения Сергея Михалкова для обозначения контекста.
«Да здравствуют пирожные!
Любые. Всевозможные!
Слоёные, песочные,
Хрустящие и сочные:
Рулеты, крендельки,
Творожные ватрушечки,
Корзиночки, и плюшечки,
И с маком пирожки!
Нет в детстве больше радости, —
Увидев эти сладости,
Поближе к ним подсесть
И всё, что видишь, съесть!
Накинуться и съесть!»
ИЗ НАШЕЙ БЕСЕДЫ С ЮБИЛЯРОМ:
Вы часто в беседах с журналистами цитируете тезисы Натальи Петровны Кончаловской, вашей мамы. А своего отца почему-то не вспоминаете.
– Почему же? Есть одно и навсегда. Когда отцу предъявили претензию, что ты, мол, и при Сталине, и при Хрущеве, и как-то всегда в порядке, он ответил: «Волга течёт при всех властях».
Это тезис навсегда. Может быть, очень завышенное ощущение себя. Но это большая самозащита. Это очень важно. Это потрясающе. Это руководство к жизни.
Тут есть просто вот то самое развязывание узелочков. Знаешь эту историю, как меня в семье к терпежу меня приучали?
Вот пирожные. Эти бумажные веревочки, тоненькие такие бечевы, которыми перевязывали коробки. Если ты взял ножик или ножницы, разрезал, то ты пирожного не получишь. Нужно развязать. Развязать до конца, смотать и тогда открыть коробку.
Я помню себя, мне лет семь. В Столешниковом переулке в кондитерской, в самой вкусной в Москве кондитерской мы стоим с мамой. Взяли пирожные, какие-то корзиночки, ещё чего-то, эклеры, «картошки», всё. И продавщица уложила их, сверху накрыла крышкой и стала перевязывать; вяжет и вяжет, вяжет и вяжет, а мне все это, блин, развязывать. Я её возненавидел.
И, когда пришли домой, мама говорит: о, тебе есть работа. А для этого были иголочки, гвоздички, вилочки. Развязать. И вот, когда ты всё развяжешь, потом это все наматывалось на пробку и укладывалось в ящик кухонного стола.
Это терпёж.
Я помню, смешная история со мной была. Я со страшного бодуна утром рано. Только что открылся пивной бар «Жигули». Очередь стоит таких сизых людей. И я такой же сизый. Я понимаю, мне не выстоять просто.
А у меня там был внутри знакомый, я его увидел. Я такой: «Извините, Ген, на секундочку». Вошёл. А Гена что делал? Он брал кружку пива наполовину полную и туда ставил стакан с водкой, чтобы пиво закрывало стакан. Потому что водку было запрещено разливать.
И тётка, которая там, говорит, есть вобла. Я взял эту воблу, начал чистить. Пить не стал пока. Я её почищу. Я вытерплю. Почистил. Разломал. Икру вынул. Думаю, вот нет, нет, я её до конца должен разделать. Такой мазохизм начался. Головку отдельно. Все ребрышки, все косточки. Всю самую мякоть такую, самую сочную, сюда положил, да. И, думаю, пойду, помою руки. Выхожу обратно в зал. И на моих глазах уборщица тряпкой все мои труды - в ведро. Думая, что это уже очистки.
Вот тут я первый раз в жизни пожалел о том, что мама меня учила терпежу. Засадил я эту водку. И обозлённый жутко, вышел.
А вообще, в принципе, для терпежа этого колоссальная школа.
Вообще мамина школа была колоссальная. Её гениальная фраза. Вот я прихожу, жалуюсь, закрыли «Родню», картину мою. На партсобрание меня вызвали к парторгу. Сидит партийный комитет в студии. Обсуждают картину. Меня попросили выйти. Только появились диктофоны. Я под бумагой оставил его. И можешь представить, что бы со мной сделали, если бы узнали, что я записываю партсобрание? Они пообсуждали меня.
«Заходите». Я зашёл. «Ну, мы примем решение, посмотрим все». Ушёл. Сел в машину, в «Жигулёнок» свой, и включил. Я ехал на дачу и слушал, что про меня говорили коллеги. Меня душило просто, вот просто душило. И я помню, я подъезжаю к мосту. И жуткое чёрное грозовое небо. И только на церковном куполе сияет прямо луч, точно прямо в крест. Я думаю, ну, всё.
Приезжаю домой к маме. «Ну, ты себе представить не можешь. Мне дали 116 поправок. Это погубить картину». Вот это я все ей говорю, говорю. Она сидит, вяжет. Я выговорился. Она мне: «Ну, значит, так надо». И всё. Ты представляешь, сколько за этим стоит? Тут и та свобода на берегу, и смирение, и вера в то, что всё равно будет нормально.
«Значит, так надо». Как жить и зачем. Вот я ей задавал вопросы и жаловался с позиции, «как жить». Она сказала: «Значит так надо».
Это очень связано с тем, что никогда не бери больше, чем понимаешь.
А вот сколько людей спилось от того, что, их «закрыли». Ведь все вокруг знают, что его закрыли картину. «Гады, что они делают». И он квасит день за днём в ресторане Дома кино на Белорусской.
Ё-моё, вперёд, ищи, работай, двигайся. Как только ты начинаешь вокруг себя собирать сочувствующих, ты погиб. Гениально сказал Арнольд Шварценеггер: слабых жалеют, ненависть и зависть нужно заслужить. Вот я и заслужил.
Я надеюсь, что из нашего разговора зрители не сделают вывод, что самая большая ошибка вашей жизни - то, что вы оставили воблу на столе.
– Это не самая большая ошибка.
Но очень хороший урок: если тебе принесли водку с пивом, надо сразу выпить, а потом уже думать про воблу.
Полностью текст опубликован в т.н. толстушке - еженедельном приложении к газете ВЕЧЕРНЯЯ МОСКВА № 41 (30150).