Лучшая сказка для родителей и детей.

Взята из книги К. Антаровой «Две жизни».

Эта сказка может ответить на самые сакральные вопросы каждого родителя, который он не осмеливается сказать вслух.

Во благо!

СКАЗКА ДРЕВНЕГО СТАРИКА

Жил на свете мудрый старик. Жена его умерла рано и оставила ему трёх сыновей да

маленькую дочь.

Росли мальчики легко, не знали ни болезней, ни слёз, ни зависти. Мудрый отец

никогда их не бил, не наставлял длинными и умными нравоучениями, но собствен-

ным примером научил трём правилам:

1. Никогда ничего не бояться;

2. Не думать о будущем, а трудиться изо всех сил сейчас;

3. Не брать чужого и быть милосердным, не осуждая людей.

Сыновья выросли и применяли правила отца в своей жизни. Девочка же росла,

всего боясь, никогда и ничем не была довольна, не замечала, как проходило её “сей-

час”

, но всё мечтала, когда наконец начнётся для неё настоящая, блестящая и заман-

чивая жизнь, шумная и прекрасная. На вопросы отца и братьев, о чём она мечтает,

почему не наслаждается жизнью, красотой гор и ручьёв, реки и чудесной зелени,

девушка отвечала:

— Да какая же это жизнь? Живём мы в глуши, точно медведи. Правда, красиво

здесь, ах, как красиво! Даль широкая открыта, луга и сады, цветы и певчие птицы,

песни людские — всё красиво. Но людей здесь мало, люди серые, одеты кое-как!

Разве это жизнь? Жизнь, наверное, там, где шумят в городах толпы народа, где лю-

ди много чего-то знают, где песни иные, где наряды цветные, где вещи золотые.

Братья смеялись, не корили сестрёнку за её детские мечты, но добродушно шу-

тили, что всех краше живёт где-то принц, и он-то непременно за нею приедет, пле-

нится её красотой и увезёт в своё далёкое и шумное царство. Один из братьев

принёс ей однажды зеркальце, чтобы она могла любоваться собой не только в зер-

кале реки.

Возмужали сыновья, вошли в силу, и сказал им однажды их мудрый отец:

— Вот что, дети мои, должен я вам передать. Приходил ко мне старец из даль-

него монастыря и велел мне отпустить всех вас троих в широкий мир. Сказал он

мне, будто воспитал я вас в твёрдых правилах чести и доброты и что надо вам нести

их в мир, чтобы людям было легче и радостнее жить рядом с вами. Идите, дорогие

мои. Каждый из вас пусть идёт один; не берите много вещей и пищи с собой. Вы

молоды, здесь и там зарабатывая, дойдёте до шумного города. Там разойдётесь в

разные стороны, и каждый найдёт себе город, где будет жить среди людей, им слу-

жа, как сумеет. Так просил сказать вам старец.

Опечалились сыновья, что надо покинуть отца, родной дом, любимые места, леса

и горы, красоту которых они так ценили. Но утешил их мудрый отец, напомнив им,

что нет ничего вечного на земле, кроме тех любви и мира, что носит человек в себе.

Рано или поздно расстаться придётся, смерть непременно разлучит. Ну, а любви и

мира, вероятно, людям в шумных городах не хватает; и служить ими людям — долг

каждого, кто дошёл до такой радости, что сумел их обрести в себе.

211Сыновья если и не сразу утешились, то примирились со своей судьбой, а вско-

ре и успокоились, поняли, что не одна их деревня на свете, не один их дом или

улица в мире, но всюду люди, всюду жизнь, и надо всё единить в любви.

Девушка же оставалась безутешна. Не разлука с братьями огорчала её. Но то, что

братья пойдут в широкий мир, будут жить в блеске и шуме городов, а она оста-

нется в глуши и неизвестности, в серых буднях. Её душило раздражение на старца,

что велел уходить братьям,

— правда, они статные, всеми признанные красавцы,

—

а ей, самой первой по красоте не только в собственном доме, но и во всей округе,

велит сидеть дома.

И чем дальше шли дни, тем всё пуще её разбирала досада; не захотела она даже

помочь братьям в их сборах. Не верила она, что им тяжело расставаться с любимым

отцом и с нею. Много раз пыталась она просить их всех вместе взять её с собой, но

братья ей отвечали, что дали слово отцу и должны его выполнить. И не потому они

не хотят взять её с собой, что не дорога она им, а потому, что они верят отцу, любят

его и счастливы выполнить его волю.

Каждый из них говорил ей, что охотнее всего остался бы дома, в благословен-

ной тишине, и переменился бы ролью с ней, но приказ отца — закон для их соб-

ственной любви и воли; и, как ни трудно расставание, всё побеждает его радость

желания служить людям так и там, как и где хочет их мудрый отец.

Раздражённая девушка возмущалась, без всякой сдержанности обвиняла братьев

в фальши и лицемерии, уверяла их, что отец давно перестал быть мудрым, что от

старости он лишился здравого смысла и всё путает — вероятно, перепутал и слова

своего старца, который, впрочем, тоже не очень нормален.

Натыкаясь каждый раз на непреклонную стойкость своих братьев и видя бес-

плодность своих усилий добиться чего-либо от всех братьев вместе, девушка реши-

лась попытаться разжалобить их каждого поодиночке.

Старший брат дал сестре суровую отповедь с первых же её слов и указал ей на

её святой долг: оберегать отца, если она считает его слабым и немощным. Много

суровых и горьких истин высказал он ей и прибавил, грозно поглядев на неё:

— Дитя безжалостное, немилосердное, недовольное своим домом, не могущее

оценить уюта, радости и чистоты его, не сможешь ты нигде ужиться с людьми. Не

ждать надо, чтобы кто-то тебя приветствовал миром, но надо самому держать в

руке ветвь мира и протягивать её каждому, с кем встречаешься. Если будешь так

поступать, то будешь видеть, что всё вокруг тебя утешаются и успокаиваются, по-

тому что ты им вносишь свою ветвь мира. Жаль мне тебя, сестра, но помочь тебе

нечем. Только ты сама должна утихнуть, и тогда ты увидишь, какое дивное чудо —

наш отец и наш дом.

— Не нужны мне твои наставления,

— раздражённо ответила сестра.

— Вообра-

жаешь, что ты старший, так можешь мне и проповеди читать. Я всё равно отсюда

уйду, и способ вырваться в светлую и блестящую жизнь я найду. Я прекрасна, хочу

жить в богатстве и известности, а не работать, как батрачка.

— Бедная, бедная сестрёнка моя. И кто смутил твой дух? Когда ты видела среди

нас ссоры или недовольство? Откуда явилась в тебе эта страсть к богатству? Разве

блестящая жизнь, это та, что вовне блестит? Я не знаю, какая жизнь в городах, куда

меня посылает отец. Но я твёрдо знаю, что более блестящей жизни, чем жизнь моего

212мудрого отца, я не встречу, хотя бы я увидел тысячи внешне блестящих жизней. Ты

же, бедная сестрёнка, останешься самой несчастной, пока всякая чужая жизнь будет

тебе казаться заманчивой, пока ты не полюбишь трудиться и не найдёшь мира в сво-

ём собственном простом труде. Может быть, будешь и богата, но всегда тебя будут

беспокоить люди, чья жизнь будет богаче и будет тебе казаться более блестящей.

— Замолчи, пожалуйста,

— с досадой перебила его сестра.

— Не разоряйся на

наставления, я тебе уже раз об этом сказала. Я здесь всех красивей, а здесь много

красивых. Наверное всюду я не осрамлюсь с моей красотой. Не желаешь мне по-

мочь и не надо. Только нечего прикрываться мудростью отца да твоим сыновним

послушанием. Об одном себе думаешь! Как пришло испытание твоей любви ко мне,

вот я и увидела, чего она стоит. Того же стоит и твой пресловутый мир. Уезжай,

пожалуйста, и без тебя обойдусь.

Хлопнула сердито сестра дверью, убежала от старшего брата и пошла искать

брата среднего, что всегда старался чем-нибудь её побаловать, всегда был к ней

особенно добр и приветлив. Сидел этот брат под деревом и прилаживал ремни к

кожаной сумке, что велел ему отец взять с собой в дорогу. Подойдя к нему, ласкаясь,

нежно сказала доброму брату сестра:

— Милый братец, всегда ты был добрее всех в доме. Наверное, ты не откажешь

мне теперь в последней просьбе.

— Конечно, не откажу, дорогая моя. Разве может быть у тебя такая просьба, что-

бы кто-нибудь мог тебе отказать? Говори скорее, сейчас всё сделаю.

— Ну, так я и знала, что в твоей доброте ошибиться не могла. Вот что я хочу,

братец. Я хочу тихонько уйти с тобой в шумный город, и именно в тот, куда ты пой-

дёшь. Я буду жить с тобой и всё для тебя делать. Кроме того, ты ведь такой добрый,

тебя все будут обижать и обирать, а я тебя в обиду не дам. Здесь я всего боюсь, а

там ничего бояться не буду. И тебе со мной не будет страшно.

Усмехнулся брат добрый детскости своей сестры и ответил:

— Ты ещё совсем ребёнок, сестрёнка, хоть лет тебе уже пятнадцать. Что значит

твоё всегдашнее слово “страшно”? Этого я никогда не понимал и сейчас не пони-

маю. Всякие пустяки тебя всегда пугали, о которых и говорить-то не стоило бы. Я

для тебя жизнь отдам, если надо тебя защитить или трудом своим тебя содержать в

довольстве. Но о чём ты сейчас просишь? Ведь я тебе могу простить твою просьбу

только потому, что ты сама не понимаешь, о чём просишь. Ты хочешь, чтобы я

нарушил приказ отца? Да разве ему легко отослать нас всех троих и остаться одно-

му, старенькому, и нести весь труд по дому, хозяйству и полю? Разве ты ему по-

мощница? Он и о тебе заботу должен будет нести теперь один. Но он не боится сво-

ей тяжёлой ноши. Он хорошо понимает, что расставание с нами когда-то неизбежно.

Потому что он мудрый и нежный, он легко отсылает нас вдаль, чтобы ещё при его

жизни мы начали жить самостоятельно, и, быть может, его любовь поможет каждому

из нас выйти на верный путь, если мы заблудимся. Если бы ты не была так занята

одной собою, ты сумела бы быть просто доброй, чтобы лаской и нежной заботой

помочь отцу переносить тягостное молчание дома без нас, где всегда было так мно-

голюдно, так много смеха, песен и веселья, к которым он привык и которые он так

любит.

213— Ах, так вот чего стоят твоя доброта и любовь ко мне! Вот так доброта и лю-

бовь! И ты проповеди мне читать вздумал? Вот так верный брат,

— едко рассмея-

лась сестра.

— Бедная сестрёнка,

— ещё раз ласково сказал брат.

— Ты по неведению и нера-

зумию своему упрекаешь меня в неверности. Нет, мой друг, я не только верен до

конца тебе и твоей дружбе. Я и отцу моему верен и буду верен всю жизнь. Потому

что и он, и я — мы одинаковы, как два пальца одной руки. И дружба моя с ним —

наша единая любовь, единое сердце, единая мудрость. Братьям же и тебе я верен,

как руки одного тела. Пути наши могут быть разны, а остов один и тот же. И не мо-

гу я двоиться в моей верности, могу только свято нести каждому свою чистую

нежность, любя истинно каждого из вас. Доброта моя, которую ты коришь и назы-

ваешь лицемерием, не может им быть, ибо она — вся моя жизнь. Нет мне выбора,

пойми, если отец сказал, как должен я дальше жить. Видит Бог, как жаждал бы я

поменяться местом с тобой, остаться здесь, в этой благословенной тишине, в этом

дивном воздухе. Где ещё есть такие луга и цветы? Где ещё есть такие леса и горы?

Ведь это очаровательный край, столько здесь мира и чистоты. И покинуть всё это

чудо блеска и света для мути и грязи шумного города!.. Но мудрый отец видит яснее

моего. И плоха была бы моя доброта, если бы я только об одном себе думал. Здесь

всех я люблю, здесь нет злых, здесь легко быть добрым. Видно, знает отец, как нуж-

на в шумном городе усталым людям доброта...

И этого брата прервал едкий смех сестры.

— Видно, вы со старшим братцем одним миром мазаны, пальцы и руки одного

тела. Ну, нечего сказать! Твоя пресловутая доброта стоит его проповедей о мире. Ну

и братцев же послала мне судьба! Можешь успокоиться, больше тебя просьбами не

побеспокою. А только думаю я, что когда-нибудь сам приползёшь ко мне с прось-

бами, как я в славе и силе буду. Придётся тебе с заднего крылечка попроситься ко

мне в мой чудесный дом.

— Несчастная сестрёнка... Как бы я был рад твоей славе! Но, видит Бог, славу-то

и блеск ты странно понимаешь. Будь благословенна, бедняжечка. Тяжко человеку в

такой тьме, как твоя, жить.

Ещё раз рассмеялась сестра, сделала несколько нелестных замечаний о доброте-

глупости брата и пошла прочь. Долго ходила девушка по большому саду отца, где

росли прекрасные цветы, но ни на что не обращала она внимания. Сердце её грызла

тоска, ей хотелось людей, людей и людей, хотелось, чтобы все восхищались её кра-

сотой, хотелось первенствовать, не быть никогда одной, видеть балы, зрелища, бо-

гатство домов и нарядов. Переходя с дорожки на дорожку, добрела девушка до вы-

сокого обрыва и увидела сидевшего там на высоком камне третьего, младшего бра-

та. Печален, ах, как печален был юноша! Глаза его с тоской смотрели в безбрежную

даль, открывавшуюся с высокого обрыва, и слёзы текли по его прекрасному лицу.

И удивилась сестра. Никогда она не видела слёз в своей семье, кроме своих соб-

ственных, когда плакала, злясь и капризничая или чего-нибудь боясь. Особенно ве-

сёлым и лёгким характером отличался этот третий брат, и смех его звенел целыми

днями, наполняя дом весельем, точно в нём звенели колокольчики.

Поняв всю глубину скорби брата, тосковавшего о разлуке с родными местами,

задумала сестра коварный план. Тихо подкравшись к брату, она обхватила его шею

214руками, губами своими осушила и выпила его слёзы и, усевшись к нему на колени,

нежно к нему прильнула.

— Милый, милый братик. Мы с тобой ближе всех друг к другу. Не тоскуй и не

бойся. Ты не уедешь отсюда. Я придумала план. Вечером, как станут братья соби-

раться в путь, я переоденусь в твоё платье, а ты в моё. Ты покроешься моей шалью,

будто у тебя болят зубы, а я спрячу косы под твою шапку, как делала это не раз в

шутку. Похожи ведь мы с тобой, что близнецы, часто и отец нас не различал. Все

будут заняты каждый собой, никто не обратит внимания на наш маскарад. Ты толь-

ко смотри не рассмейся, потому что смехом-то мы с тобой очень разнимся. Темнеет

теперь быстро, подделаться под твою походку я сумею. Лишь бы из дома выйти, а

там уж я найду, как мне устроиться. Да и братья увидят, что все их наставления ни к

чему не привели, и бросить меня среди дороги они не решатся. Но ты будь спокоен,

обратно уж я, наверно, не вернусь, и ты останешься дома вместо меня. Тебе ведь так

нравится наш дом и вся здешняя жизнь.

— Господи, какое же ты ещё дитя, сестрёнка. Я, признаться, думал, что ты уже

больше понимаешь жизненные обязанности дочери и единственной хозяйки дома, а

ты ещё сущий ребёнок. Мы с тобой часто и теперь забавляемся детскими играми,

меняемся платьем и хохочем, когда отец не различает нас сразу. Но чтобы ты в делах

серьёзных была ещё таким ребёнком, этого я даже себе и представить не мог.

— Что же тебя так удивляет? При чём здесь моё ребячество? Я ведь так тебя

люблю, что готова за тебя уйти отсюда. Тебе будет хорошо здесь, а обо мне не бес-

покойся, мне будет хорошо всюду,

— нежно прижимаясь к брату весело говорила

сестра, наученная горьким опытом двойного провала у старших братьев.

— Бедная, любимая сестрёночка,

— отвечая на ласки сестры, сказал третий брат.

— Ты даже не понимаешь, по своей чистоте и невинной наивности, что уговарива-

ешь меня пойти на ложь и обман. Ну как же можно солгать отцу и братьям и начать

новую жизнь без правды? Какая же это будет жизнь? Ведь жизнь — это радость. Вся

сила дня в том, что можешь радоваться красоте без угнетения в сердце, в том, что ты

свободно и спокойно любуешься красотой мира и людей. Тогда и песня поётся ра-

достно, потому что в сердце легко и свободно. Тогда и ценишь семью и любовь,

когда ложь не давит. Всякое твоё действие правдиво и свободно и радостью своей

ты каждому человеку можешь украсить жизнь, если не давит тебя лицемерие. И надо

мне идти в мир, раз отец так говорит. Мало в городах, вероятно, радости у людей, и

надо мне её приносить каждый день, сколько смогу.

Вскочила сестра с колен брата, как ужаленная, пуще прежнего досадуя на неудачу.

Топнула своей хорошенькой ножкой, упёрлась красивыми ручками в бока и закри-

чала:

— И ты с наставлениями лезешь? Кто-кто бы ни читал мне проповеди, да уж,

наверное, не от тебя мне их выслушивать! Под носом у себя не видишь! Не понима-

ешь, как я тебя всегда надувала, сколько и как только хотела! А туда же! Лезешь со

своей правдивостью да радостью. Да что вы все разом с ума, что ли, мигом сошли?

Что вы, сговорились надуть меня? Поверю я вам, что вам люди дороги и вы им

служить хотите. Подумаешь, праведники выискались! Рады из глуши убежать, а

стыдно признаться, что рады бросить отца и от сестры избавиться, которая правду

видит да обличить в любую минуту может. Радость дурачок проповедует,

— не

215унималась она, всё пуще хохоча, всё больше приходя в гнев и азарт и видя по лицу

брата, что ничего от него не добьётся ни лаской, ни злобным криком.

— Радости

твоей — копейка цена, если ты безжалостный эгоист. Чужой старец сказал, видишь

ли, ну и давай бежать к чужим, пусть свои погибают, как хотят, гниют в глухом уг-

лу. Зато мы уж в городах повеселимся! О, лицемеры, злые, бессовестные лгуны, что

для вас свои кровные родные!

Поднялся юноша с камня, где сидел, и темнее тучи стало его прелестное лицо.

— Да, действительно, права ты, несчастная сестрёнка, что я был до сих пор су-

щим дурачком. Но ты помогла мне в эту минуту раскрепоститься от слепоты, рас-

крылись мои глаза. Помогла ты и сердцу моему мгновенно постареть на много-

много лет. Знало моё сердце одну радость и видело оно одно счастье — правдивость

в людях. Не видело оно в них лжи, и не было в нём печали. Легко мне было быть

всегда радостным и весёлым при этих условиях. Сейчас поняло моё сердце страш-

ное в человеке: его ложь и зависть. И понял я теперь, как трудно сохранить радость,

как стойко надо держаться, чтобы не меркла радость в сердце, когда ложь бьёт и

зависть раздирает всё самое прекрасное, что только дано человеку от Бога. Ещё по-

нял я сейчас, что жив Бог в человеке, когда может он устоять и не впасть в уныние,

если увидит в другом, как гниение внутри точит чудо его внешней красоты. Урок

твой мне, дурачку, был необходим. Всю жизнь свою буду славить Милосердие, от-

крывшее мне глаза и освободившее меня от иллюзии прекрасного. Я понял, что

есть самое прекрасное в человеке и что его оболочка. О Господи, что было бы со

мною, если бы я не здесь узнал правду, а там, в шумном городе. Я думал бы, что

только там живёт в человеке всё плохое, что только там люди гниют во лжи и со-

блазнах, а здесь живёт всё святое, чем я считал тебя. Теперь я понял, что всё живёт в

человеке, и не окружение делает его, а он творит своё окружение. Я понял, каким

стойким и мужественным надо быть, как спокойно надо идти по делам и встречам,

как тих должен быть внутри человек, чтобы радостность его не меркла никогда. Я

только что был так печален, так тосковал о разлуке с родным домом и всего больше

о разлуке с тобой. Сейчас я понял, что для одной тебя остаётся ещё жить здесь

отец, а нас посылает, чтобы мы закалились и, служа людям, служили Богу и вели-

ким Его. Я умею только песни петь и ими радовать людей. Какое счастье, что

здесь, через тебя, я понял, что может жить в человеке и как он может быть далёк

от чистоты. Как мог бы я петь, если бы этот удар сразил меня и раскровянил мне

сердце там? Моя песня остановилась бы в горле. Теперь я имею время закалиться. И

верь, не дрогнут больше ни моё сердце, ни мой голос. О тебе пролил я здесь сейчас

мою первую в жизни слезу. Да будет она последней! Я буду петь во славу жизни и

радости, я буду стараться будить в человеке его лучшее, его любовь и милосердие,

его неосуждение и кротость и никогда больше не буду ждать от встречного его да-

ров, но буду нести ему мою твёрдую, верную всему светлому радость. Пойдём,

сестра, Бог тебе судья, но не я. Будь благословенна, какая ты есть. Если подле отца

ты не выросла светлой, видно, тебе самой искать свой собственный путь. Никто тебе

указать его уже не сможет. Но помни, дорогая, не начинай никакого нового пути с

обмана. Ты ничего на нём не добьёшься, во лжи счастья нет не потому, что она гре-

ховна. Но потому, что лгущий сам себя засаживает в крепость, сам себя приковыва-

ет к столбу цепями.

216Брат хотел взять ручку сестры и ещё что-то сказать ей, но девушка вырвала руку,

резко захохотала и крикнула:

— Вот и ещё явился проповедник. Три праведника шествуют в город просвещать

людей и обучать их новой жизни. Небось, как засадят тебя за решётку, в крепость, за

твою дурацкую правду, пришлёшь ко мне гонцов просить о свободе, да я припомню

тебе этот час. Всё тебе припомню и поиздеваюсь над тобой не меньше, чем ты надо

мной сейчас.

И убежала девушка, скрылась от всей семьи и не пожелала ни проститься с бра-

тьями, ни проводить их за околицу, хотя вся деревня, от мала до велика, пошла про-

водить трёх молодых путешественников.

Шли братья долго. Зарабатывали на пропитание работой. Всюду охотно прини-

мали трёх статных молодцов, прекрасных работников, всюду радовались их обще-

ству и песням младшего брата и с благословением отпускали дальше, изредка толь-

ко кое-кто покачивал головой, говоря: “Далеконько”

, когда братья называли боль-

шой город, куда послал их старец.

Долго ли, коротко ли, но дошли братья до большого города и в самом центре его,

на базарной площади, нашли домик, где и сняли комнатку у двух бездетных стари-

ков.

Поотдохнувши от дальнего пути, стали братья думать, как им идти дальше.

Впервые приходилось им разлучаться. Впервые решать самостоятельно каждому

свои жизненные дела, без мудрых советов отца. Печально было на сердце у каждо-

го, вспоминался чистый и радостный родной дом, где так беззаботно жилось, где не

вставали на каждом шагу вопросы: как поступить, что отвечать на слова встретив-

шегося, чем утешить скорбящего.

И чем глубже думали братья о прежней своей жизни и о протёкшей сейчас минуте,

тем яснее видели, как много счастья дал им их отец, развив в них уверенность в

своих силах и понимание, что лежит остовом и хребтом в человеке и на чём со-

здаётся весь его характер.

Первым стряхнул с себя печаль брат меньшой, рассмеялся своим смехом — пе-

реливчатым колокольчиком — и сказал:

— Чего это мы затосковали перед разлукой? Разве не несём мы в себе образ наше-

го дорогого отца? Разве не держим руку его милую в своей? Разве не слышим голо-

са его благословляющего? Все наши слова и поступки теперь должны идти не от нас

самих, но от высоты той чести, что передал нам отец. И как радостно нам теперь,

что мы поняли его, поняли и оценили его стойкость, мир и спокойствие, и теперь

можем сами, своими действиями доказать ему свою беззаветную верность. Не будем

же сидеть в тоске — возьму я свою лиру и пойду первым на юг искать тот большой

город, где будет мне суждено служить людям своими песнями и, как сумею, делами

любви. Прощайте, братья мои дорогие, верю я, что мы ещё свидимся на земле

счастливыми и благословляющими друг друга. Если же не суждено встретиться,

то я буду в каждом встречном видеть одного из вас и передавать ему весь мой при-

вет, как я его подал бы вам. Проста моя задача, легко мне идти, и не подвиг тяжкий

несу я на плечах, но одну радость. Прощайте, дорогие, родные, будьте благословен-

ны. Ни вы, ни отец, ни бедная сестра не в разлуке со мною, но живёте в сердце мо-

ем. Куда бы ни бросила меня жизнь, всё славословие моих песен будет звучать для

217вас и через вас, потому что понял я одно в каждом из людей благодаря вашей любви

и помощи.

Взял младший брат свою лиру, поклонился своим братьям и пошёл из города,

хотя вечер уже спускался.

Проводив брата, поужинали оставшиеся и осиротевшие путники, помогли хозяе-

вам в их домашних делах и сказали, что завтра на рассвете уйдут и они. Покачал

старик головой, пожалел о таких прекрасных постояльцах и спросил:

— Вы знаете ли, куда идёте и чего ищете?

— Чего ищем, очень хорошо знаем. А куда идём, о том Бог один знает,

— отве-

тил старший брат.

— Везде есть люди,

— прибавил средний,

— была бы охота их любить да с ними

в мире жить.

— Да, это верно. Если не за счастьем вы гонитесь, то много можете людям по-

мочь,

— снова задумчиво сказал хозяин.

— Вот на север от нашего богатого города,

верстах в двухстах, есть очень большой город на чудесной широкой реке. Там у ме-

ня живёт сестра с мужем, я мог бы рекомендовать ей одного из вас. У неё умер сын,

точь-в-точь как вот ты,

— обратился он к среднему брату.

— Такой же добряк, та-

кой же статный и здоровый. В одну ночь унесла его чума, и больше половины горо-

да съела она в самое короткое время. С тех пор город захирел, бедность в нём по-

всеместная. И живут в том городе люди, как в городе слёз и проклятий, пожалуй,

даже забыли, как и имя-то Божье помянуть. Все бранятся и ссорятся друг с другом, а

некоторые, как сестра моя, оставшиеся кроткими и смиренными, впали в такую тос-

ку и уныние, что и не передать словами. Сестра моя в наше последнее свидание,

печальное свидание, говорила мне, что ясно сознаёт, как глубоки её грехи перед

жизнью, что потеря сына пришла по её огромной вине. Я знаю, что она только тогда

успокоится, когда милосердное небо пошлёт ей человека, который захочет стать ей

сыном вместо утраченного. Но кто захочет войти в унылую семью, живущую в по-

гибающем городе? Знаю я и тайную мысль моей сестры, что если придёт к ней

юноша тех же лет, каких был её сын, и станет жить у неё в семье как родное дитя, то

это будет ей знаком, что её грех прощён и приняты труды её жизни. Если ты, друг,

— обратился он к среднему брату,

— не на словах, не в мечтах и обетах, а на деле

простого дня ищешь возможности подать помощь и доброту людям, иди в несчаст-

ный дом и город, отыщи мою сестру, которая теперь, вероятно, впала в бедность, и

принеси ей в своём сердце, в своей доброте прощение небес.

Ничего больше не спросил средний брат, взял свою котомку, поклонился хозяе-

вам, обнял старшего брата и сказал ему:

— Я нашёл свой путь, дорогой брат. Постараюсь заменить чужой матери её сына

и буду чтить её, как чтил бы родную мать. Проста моя маленькая задача. Постара-

юсь помнить мудрость и честь нашего дорогого отца и действовать по его примеру.

Будь благословен.

Расспросил он про дорогу в гибнущий город и, не смущаясь наступившей ночью,

пошёл на север.

Оставшись один, много дум передумал старший брат. Не было у него чувства

одиночества, не было тоски и неуверенности, а было на сердце его спокойно, и со-

знавал он, что его задача сложнее и больше, чем задачи братьев.

218Долго он думал, как ему разыскать свой путь, как распознать свою тропу среди

бесчисленного множества дорог, как вынести в люди не зов к миру, а самый мир.

Впервые оглянулся он назад и пересмотрел всю свою жизнь. Ни одного раза он не

вспомнил, чтобы ему пришлось с кем-то ссориться, в ком-то разбудить его злобу,

кого-то раздражать, но всегда подле него все утихали и каждое чужое сердце нахо-

дило примирённость.

Только одна его прекрасная сестра, очаровательнее всех лесных фей, никогда не

жила в мире. Всегда её желания превышали все её возможности. Что бы ей ни пода-

рили, куда бы её ни пригласили, ей всегда казалось, что можно было сделать луч-

ше, чем сделано для неё, и радость ничто в ней не будило.

Крепко задумался старший брат, почему же не могла его сестра воспринять ни

мудрости отца, ни мира старшего брата, ни доброты брата среднего, ни радости

младшего спутника её жизни...

Куда же теперь надлежало ему идти? В какой стране искать возможности слу-

жить людям, зовя их к примирённости со своими обстоятельствами. И решил он не

загадывать о дальнейшем, о том, что будет завтра, а жить только всею полнотою

сердца и мысли каждое мчащееся мгновение, каждую свою встречу. Он осознал

свою полную освобождённость сейчас от каких бы то ни было цепей, какой бы то ни

было давящей или стесняющей любви, какого бы то ни было страха, сомнений и

беспокойства за близких или далёких людей.

Мудрость отца, пославшего всех их в далёкий мир раскрепощёнными от всяких

долгов и обязательств, ещё раз пронзила сердце старшего сына. Он решился идти в

новый путь не задумываясь, куда он пойдёт и что будет делать, но как он пойдёт,

что будет жить в нём самом и как он будет протягивать людям свои дощечки мира.

За окном светало. Он оглядел комнату, где расстался со своими любимыми бра-

тьями, благословил её и заботливых хозяев и тихо вышел из дома, стараясь никого

не разбудить.

Не зная шумного города, спавшего ещё в этот ранний час, он долго шёл из улицы

в улицу, пока не выбрался на широкую дорогу, которая вела на запад.

Через некоторое время ему стали попадаться возы и телеги, гружённые сеном,

хлебом, овсом, овощами и фруктами, гурты скота и всевозможная птица, что поедал

огромный город. Но не размеры товаров, ещё не виданные молодым странником,

поразили его, а мрачные, угрюмые и деловитые лица мужчин и женщин, а иногда

даже и детей, сопровождавших их.

Несколько раз его задевали озорники-парни и насмешливые девушки, спраши-

вая, откуда взялся такой умник, что уходит из города от самой большой ярмарки и

самых весёлых балаганов. Но юноша не обращал внимания ни на насмешки, ни на

обидные слова. Ничто не нарушало мира в его сердце. И чем злее было брошенное

слово, тем яснее было ему, что плохо и темно живут здесь люди и трудно им уви-

деть красоту вокруг себя, не только в себе или в другом.

Долго он шёл. Вот кончились возы и телеги, стали попадаться красивые экипажи

с дорогими упряжками и разряженными людьми. А лица и этих людей,

— судя по

их нарядам, не имевших забот о хлебе насущном,

— всё так же были угрюмы, злоб-

ны и неприветливы.

219Всё дальше шёл путник, много прошёл деревень, немало встречал людей, а ни

одного приветливого слова ещё не услыхал, никто даже не взглянул на него ласково.

Уж и солнце стало склоняться, стада возвращались к своим хозяевам, а юный

путник всё шёл так же одиноко, и мир, живой и шумный, был для него как бы мёрт-

вой пустыней, где он брёл одиноким и отверженным. Точно тень холода стала заби-

раться в сердце юноши, как вдруг уши его пронзил крик о помощи и увидел он

страшную картину: женщина с двумя маленькими детьми, прижавшись к камню, в

ужасе кричала, а прямо на неё нёсся разъярённый бык. Казалось, спасения ни ей, ни

детям нет.

В одно мгновение сбросил с себя котомку путник, побежал наперерез быку,

легче орла вспрыгнул ему на спину и схватил кольцо, вдетое в ноздрю дикого жи-

вотного. Взревев от боли, бык пригнул голову к земле, как тянула рука смельчака

кольцо, и стал извиваться и бить копытами, стараясь сбросить и ударить непроше-

ного гостя. Но могучая рука держала кольцо с такой силой, что бык не мог выдер-

жать боли, остановился, в своём бешенстве дико ревя.

— Уходите скорее,

— крикнул женщине путник,

— скройтесь в доме.

На свирепый рёв быка уже бежали со всех сторон люди, и через несколько минут

укрощённый бык был благополучно водворён в своё стойло, откуда он вырвался

неожиданно для своих надсмотрщиков.

И ещё раз поразился путник мрачным и неприветливым лицам людей. Никто не

только не поблагодарил его за спасение женщины и её детей, но даже не счёл нуж-

ным спросить его, кто он, не голоден ли, не нуждается ли в крове на эту спускаю-

щуюся ночь.

Вздохнул усталый юноша, решил пройти ещё и эту деревню, где его помощь бы-

ла так плохо принята. Вот уже и последний домик виден вдали, решил он заночевать

голодным возле дороги, как открылась дверь последнего домика и на пороге пока-

залась спасённая им женщина.

— Войди, пожалуйста, быть может, не побрезгуешь моим бедным ужином да от-

дохнёшь под моей крышей. Ты, видно, издалека идёшь, усталый у тебя вид. Не по-

брезгуй моей бедностью, зайди. Я и слов не подберу, как мне тебя благодарить за

твою услугу. Ведь ты мне и детям жизнь спас,

— говорила женщина, утирая слёзы и

приглашая путника в свой бедный домик.

Вся хижина состояла из одной комнаты, но пол был чисто вымыт, на столе лежа-

ла чистая скатерть и стояла простая, но чистая посуда. Перепуганные дети были

тоже чисто вымыты и не менее чисто одеты.

Введя гостя в дом, женщина пригласила его во внутренний дворик, где у колодца

был пристроен рукомойник, подала ему мыло и чистое полотенце, попросила умывать-

ся не стесняясь, так как в доме никого, кроме неё и детей, нет, и возвратиться в ком-

нату, где будут его ждать привет и ужин.

Лицо женщины, молодое и очень красивое, носило следы тяжёлого труда и пере-

утомления. Голос её, печальный и слабый, звучал уныло и на всей её фигуре ле-

жал отпечаток не только уныния, но и безнадёжности. Сейчас в голосе её звучала

беспредельная благодарность человеку, спасшему ей жизнь.

220Когда гость вернулся в комнату, женщина посадила его в деревянное кресло и по-

ставила перед ним белую тарелку с дымившимся супом, очень вкусно пахнувшим, и

подала большой ломоть хлеба.

— Кушай, друг. Это место и тарелка моего дорогого мужа,

— сказала хозяйка, и

слёзы покатились по её щекам.

— Как тебя звать, наш дорогой спаситель? Ведь если

бы не твоё бесстрашие да не твоя гигантская сила, лежать бы нам теперь убитыми

быком. На мои крики эти люди, что прибежали к тебе на помощь, и не подумали бы

с места двинуться. Мой муж, женясь на мне, привёл меня издалека, а здесь такой

обычай, чтобы парни женились только на своих. Вот мы и попали в опалу. Тесть

выделил мужа, дав ему самый плохой кусок земли, и пришлось нам кормиться ре-

меслом, с трудом добывая средства к жизни. Всё было ничего, сводили концы с

концами. Да вот ушёл он в город больше года — и нет от него вестей. Кто говорит, в

больнице умер, кто говорит, по дороге убили его в пьяной ссоре. Да не похоже это

на него, был он тихий и приветливый, никогда не пил и ссориться ни с кем не мог.

И снова полились по щекам женщины слёзы. Она почти ничего не ела, кормила

детей да подливала супа своему голодному гостю, рассказывая ему, как, выбиваясь

из сил, старалась поддержать своё убогое хозяйство, но не успела ещё сжать целой

полосы хлеба да трава так и остаётся нескошенной на лугу. Чем будет кормить ко-

рову, как сама с детьми проживёт зиму, Бог один знает. Задумчиво и печально гово-

рила хозяйка, радуясь, очевидно, редкой возможности поговорить о своих бедах с

доброжелательным человеком.

— Звать меня, сестра, Александр. Считай, что я тебе брат, твоим детям — дядя.

Буду я у тебя жить и служить тебе как работник, а звать и считать меня ты будешь

братом. Спешить мне некуда. Куда иду — туда поспею. Покажи твою косу, надо её

хорошенько наточить да наладить. Скошу траву, высушим сено, за рожь примемся.

Не тужи, ободрись. Вернётся твой муж — тогда я дальше пойду. Верь, не моя рука

тебя от смерти спасла, а рука отца моего милосердного и мудрого, что велел мне в

мир идти и людям мир нести. Если же от мгновенной смерти его рукой тебя я спас,

так же его руками и хозяйство твоё спасу, и тебя с детьми от голодной смерти избав-

лю. Уверься, утвердись в спокойствии. Смейся весело, встречая каждый новый день,

и живи его так, как будто бы муж твой любимый рядом с тобой ходит. Детей к радо-

сти приучай, а не к слезам своим постоянным. Ну, пойдём же, покажи косу.

Чудны показались женщине слова гостя, и вместе с тем, почудилось ей, точно

светлее стало в избе и на её усталом лице, а в измождённом сердце будто вдруг ста-

ло не так холодно и безнадёжно. Провела она Александра в сени, где были аккурат-

но прибраны все хозяйственные инструменты, и вернулась в избу к детям. И дети

как будто стали живее и тянулись к матери, спрашивая, будет ли большой дядя с ними

жить.

Укладывая детей спать, мать радовалась каким-то новым звукам в доме, где дав-

но уже её да детей шаги и голоса были единственными звуками жизни.

Долго возился Александр, налаживая косу, наконец привёл её в полный порядок

и возвратился в избу. Дети давно уже спали, а хозяйка сидела за вышиванием у

крошечной лампы.

221— Коса готова, теперь спать пора. Нет ли у тебя горенки, где бы мне поселиться

у тебя? Да и звать тебя как, не знаю, милая сестра,

— сказал он, весело поглядев на

спящих малюток.

— Есть у меня светёлка наверху, да не знаю, будет ли тебе там удобно. Она

очень маленькая, но постель там удобная. А имя моё — Марта,

— ответила женщи-

на, подметив ласковый и нежный взгляд, брошенный Александром на её детей, и на

сердце её стало ещё теплей.

Взяв с печки вторую крошечную лампу, Марта проводила гостя в светёлку, по-

благодарила его за доброту, ещё раз благословила за своё и детей спасение от смер-

ти и спустилась вниз.

Впервые тёмная ночь не видала слёз Марты, впервые со дня исчезновения её

мужа на сердце её было тихо и мирно. Перекрестив детей, послав любовь своему

отсутствующему мужу, легла спать Марта и задумалась о словах Александра:

“Начинай весело свой новый день и думай, что муж твой рядом с тобой ходит”

. Как

же это так представлять себе, что он всё время рядом, когда его нет и даже неиз-

вестно, где он, всё думала Марта, но утомление и пережитый страх сломили её мыс-

ли, и вскоре в маленьком домике не спал один Александр. Он потушил лампочку,

открыл в душной светёлке небольшое окно, сел подле него и, наблюдая игру обла-

ков и сияющего месяца, крепко задумался о своём отце.

— Хотел бы я знать, что и как мыслит отец мой о моём поступке. Так ли я по-

ступил, оставшись работником этим беспомощным детям и Марте? Или не должен

был я здесь останавливаться, а идти в шумный город, где велено мне мир проли-

вать?

Юноша вспоминал, как поступал его отец, никогда не оставляя без внимания

нужд своих соседей, как он их, сыновей, посылал иногда в соседние деревни помо-

гать тем семьям, где почему-либо было трудно справиться с необходимейшими ра-

ботами. И чем глубже он думал, тем легче становилось у него на сердце, тем проще

и правильнее казалось ему его поведение.

— Ах, если бы я мог услышать словечко от тебя, отец, как счастлив был бы я,

—

в последний раз подумал юноша, поднялся, оставив окно открытым, и лёг спать.

Утомлённый долгим путём, борьбой с быком, трудом над кое-какими хозяй-

ственными делами Марты, а также всем пережитым за последние дни, заснул Алек-

сандр мгновенно. И приснился ему чудной и чудный такой живой сон, точно наяву

он всё видел и слышал. Слышится ему голос отца, и видит он, будто сам отец стоит

у открытого окна светёлки, говоря:

— Что же ты сомневаешься, мой сын? Ведь не тот день важен, что настанет, а

тот, что сию минуту бежит. Разве плохо ты поступил, что спас жизнь трём душам?

Разве ты не внёс мира в осиротелый дом? Чем выше поднимается дух человека, тем

проще его поступки и тем легче он забывает о себе для счастья других. Ни о чём не

заботься, кроме одного: что бы ты ни делал, делай до конца. Где бы ты ни жил, не

поступайся честью ни на минуту. И с кем бы ты ни общался, не суди людей. Здесь

люди угрюмы и злы, о себе одних помнят. Им непонятно, как можно жить свой

день, не ища себе наживы. Не суд им неси, но улыбку мира. Не просвещать их я тебя

послал, но показать им чудо в человеке, его живой свет, на своём собственном

примере труда и чести. Не задумывайся, что будет дальше. Живи и трудись, пока ты

222здесь нужен. Жизнь сама укажет тебе и день и час, когда тебе больше здесь оста-

ваться не будет надобности. Живи и не жди благодарности за свои труды, ибо они

мои. Я тебя послал, чтобы ты был моими ногами и руками, моею головой и моим

сердцем на земле. Живи же на ней до тех пор, пока мне твой труд на ней нужен.

Только хотел Александр поблагодарить отца за его слова, вскочил с постели, как

видит, что уже светает, и слышен голос Марты, зовущей его вниз завтракать. Уди-

вился Александр и никак не мог взять в толк, куда же девался отец и каким образом

уже утро, когда минуту назад светил месяц. Вторично раздался голос Марты.

— Вставай, Александр. Ты ведь сам наказал будить тебя с рассветом. Мне так

жаль тебя тревожить, но я не решаюсь нарушить твой приказ,

— говорила Марта,

стоя на лестнице.

— Иду, иду, Марта, через минуту буду,

— весело ответил юноша и побежал к

колодцу.

Вскоре, оставив детей под надзором верного пса, вышли Марта с Александром

на луг. Дорога была не дальняя, всё ещё спало, и даже стада ещё не выходили из

деревни. Когда Марта привела Александра на луг, где у всех было не только всё

скошено, но и свезено, из глаз её снова полились слёзы.

— О чём же ты плачешь, Марта? Тут мне работы не больше, чем на три-четыре

дня. Я косарь первоклассный,

— улыбаясь несчастной женщине, сказал юноша.

— Ах, Александр, ты ошибаешься. Тут и в неделю не скосить тебе одному. Да

кроме того, как вспомню радость былого, как весело мы с мужем косили да убирали

сено, так в сердце точно игла кольнёт, — всё ещё плача ответила Марта.

— Это нехорошо, сестра моя, вспоминать прошлое слезами, если говоришь, что

мужа ты любишь. Это большая неблагодарность к нему. Ты всё о себе думаешь, что

у тебя было да чего ты лишилась. А я тебе говорю: не трать времени попусту на слё-

зы. Живи бодро, зови мужа и каждую минуту думай, что он рядом с тобой. Старайся

так поступать, чтобы ему нравились твои поступки, чтобы не ложилась тень скорби

твоей на его лицо, но чтобы свет твоей улыбки ему облегчал путь во всякой темноте,

куда бы он ни попал. Не теряй и сейчас времени зря. Иди домой, приготовь обед,

возьми детей и приходи с ними сюда. К обеду я накошу травы уйму. Принеси вто-

рые грабли, часть пересушим, часть сложим вечером в копны. Беги весело, да смот-

ри, чтобы слёз я больше не видел.

Стёрла Марта слёзы, постаралась улыбнуться, но у неё вышла гримаса вместо

улыбки.

— Нехорошо, уж как нехорошо,

— снова сказал Александр Марте, начиная ко-

сить богатырским размахом.

— Неужто дети, такие милые дети, тебе даны на то,

чтобы ты их жизнь своими слезами темнила? Думай о них. Старайся их рассеять и

обрадовать каждым словом. Особенно сегодня, когда они недавно так напуганы бы-

ком. Старайся, чтобы они забыли страх перед стадом. Беги скорее домой и возвра-

щайся с обедом.

Давно не слышала Марта ласковых слов. Давно никто не интересовался её дела-

ми, её детьми, её жизнью. Горячая волна благодарности наполнила сердце женщи-

ны, она радостно улыбнулась и сказала:

— Прости, милый Александр. Так ты меня утешил, так ты меня ободрил, что и

высказать тебе не умею. Счастливый то был день в моей жизни, когда бык меня чуть

223не убил. Всю жизнь буду быка того благословлять и благодарить судьбу за пережи-

тый ужас. Бегу, друг.

— И засмеялась Марта, как давно не смеялась, чистым, ра-

достным смехом и побежала, как бегала в былые годы взапуски с мужем.

Остался Александр один в благодатной тишине цветущего лета и снова стал ду-

мать о словах отца, что приснились ему ночью. Только стал он их передумывать,

как снова почудился ему голос отца, и слова его будто ясно зазвучали:

— Ты никогда не один, сын мой. Всегда я с тобой, если сердце твоё спокойно,

мысли чисты и радостно идёшь по своим делам дня. Всякие бывают дела дня. И

простые, и очень сложные. Но все они важны постольку, поскольку творил ты их со

мной, для меня и нёс в них каждое мгновение одно знание: всё, что живёт в видимой

форме,

— всё есть Вечное, размноженное по каплям. И каждая капля Вечного —

целый отдельный мир. Человек — одна из форм Вечного, и в нём живёт весь мир

страстей, как и весь мир красоты. Нет людей, обладающих преимуществами духов-

ных сил. Но есть люди, великие труженики, отдавшие много сил на труд разыскива-

ния и распознавания, как войти в тропу любви и как саму любовь так подать своим

ближним, чтобы она не была им тяжела. Много есть людей любящих, но мало таких,

что умеют подать свою любовь, не требуя взамен себе благ и благодарности за неё.

Много есть матерей и отцов, любящих своих детей, но мало кто из родителей не

давит детей своей любовью. Редко родители умеют уважать своих детей и себя в

них настолько, чтобы быть с ними дружными и радостно воспитывать их. Мало кто

из родителей понимает связь между живыми тружениками земли, которых они ви-

дят, и такими же тружениками неба, которых они не видят, и потому воспитание

ими детей не может быть ни правильным, ни радостным. Ты пойми эту связь. Неси

свой труд дня и сознавай, что ты связан со всей вселенной не только мыслями и

делами, но и каждым вздохом. Если утром ты проснулся и уныло вздохнул, так ты

уже начал свою связь с людьми плохо. Каждый, кого ты встретишь, хотя и ничего не

знает о твоём унынии или раздражении, но он уже не так весело и просто ответит на

твоё приветствие, как мог бы это сделать, если бы сердце твоё было чисто от забот о

самом себе и твоя простая доброта была бы лёгкой и спокойной. Запомни слово моё

и воплоти его в дела земные: нельзя себя отъединить от людей, можно только или

способствовать миру и счастью людей своим спокойствием и выдержкой, или мож-

но ещё больше засорять пути людей своими страхами, невоздержанностью и посто-

янными мыслями о самом себе. Не сомневайся. Действуй просто и спокойно в каж-

дую текущую минуту до конца, со всею полнотою чувств и верности, и ни одно

мгновение твоей жизни не пропадёт в пустоте, хотя бы тебе казалось, что ты дела-

ешь самые маленькие дела.

Александр увидел издали подходившую из-за поворота дороги Марту с детьми, и

голос отца перестал слышаться. Улеглось волнение, вызванное сомнением, так ли

он поступал. Он мысленно благодарил отца за поданные ему помощь и просветле-

ние и понял, что нет дел малых или больших, что не так важно, скоро ли он добе-

рётся до города, где ему назначено жить, а важно, как соединить в себе понимание

истинной чести и доброты с умением передать это понимание каждому встречному.

“Только бы всегда помнить, что в каждом человеке живёт огонь Жизни, и

Ему служить, к Нему обращаться, а не к тому, что видишь как внешнюю форму”

,

— подумал Александр.

224Марта, приведшая детей и принёсшая обед, даже с некоторым испугом смотрела

на количество скошенной Александром травы.

— Что ты так удивляешься, Марта? Мы были приучены у отца ко всякой работе,

и всегда он учил нас искать способы самые лёгкие и удобные в каждой работе. У

меня свои приёмы, вот я и работаю скорее других. Чем стоять попусту в удивлении,

бери-ка грабли да начинай ворошить подсохшую траву. Ишь солнышко-то жарит! Я

дойду полосу до конца, приду тебе помогать. А там и обедать сядем,

— сказал

Александр оторопевшей женщине.

Усадив детей в тени под деревом, Марта пошла к дальним кустам, откуда Алек-

сандр начал косьбу. Много лет работала она на лугах и полях, видела и прекрасных

косцов, но такого чудо-богатыря не могла себе и представить. Изо всех сил стара-

лась она сейчас работать скорее, но все её усилия не могли идти ни в какое сравне-

ние с работой Александра, который уже и полосу докосил, и, также взяв грабли, уже

догонял её на соседней полосе.

Переходы в мыслях Марты совершались без всякой логики. Сейчас ей казалось,

что всё её прошлое куда-то провалилось, точно и не было тяжёлых лет одиночества,

непосильного труда и слёз, точно Александр был с нею всегда, так уверенно и спо-

койно она себя чувствовала подле него. То снова скачок мыслей бередил сердце её

страхом, что станется с нею, если Александр вдруг так же внезапно уйдёт, как

пришёл, а муж не вернётся. Как поднимет она детей? Что будет с коровой и до-

мом? И мысли её бежали назад, к пережитым горю и слезам, а сияющего солнца,

радостно щебетавших птичек, аромата травы и всей красоты природы Марта не

видела.

— Что ты всё хмуришься, Марта? — вдруг услыхала она голос догнавшего её

Александра.

— Да так, что-то на сердце нелегко, так много выстрадано, а впереди что? Одна

неизвестность,

— вот страх и сжимает сердце.

И понял Александр, к чему говорил ему отец о летящей минуте. Понял, что жи-

вёт человек на земле и всё думает, что было и что будет, а идёт его “сейчас” кое-как,

даже и не замечает он этого летящего “сейчас”

. Мысли не полные, не ценные и не

цельные давят его дух, и не только не живёт человек счастливым, радуясь, но боит-

ся даже того, чего ещё и нет или что уже было.

— Ты радуйся, что трава косится, что дети играют, что сено у тебя теперь будет

хорошее, Марта. Чего вперёд забегать? Вороши веселей, вот дойдём полосу, да и

сядем обедать.

Марта покачала головой, видно было, что непонятно ей, как это такое жить “сей-

час” и не думать, что будет завтра, но слов она никаких не нашла. Не успела она

дойти свою полосу, как Александр уже сидел с ребятишками, и все вместе звали её

обедать.

До позднего вечера косил Александр, отправил загодя Марту с детьми домой

встречать корову, сказав, что придёт поздно, прямо к ужину. Не успели затихнуть

голоса уходивших детей и Марты, как снова послышался голос отца, и на этот раз

ещё яснее разбирал Александр слова:

— Сын мой, милый и близкий. Где бы ты ни был, я с тобой. Что бы ты ни делал,

если мысли твои чисты, я с тобой. Старайся выбирать свои мысли, храни и удер-

225живай мысли светлые и бодрящие и прогоняй мысли унылые. Нет ни болезней, ни

злой судьбы человека, есть одна та судьба, что он сам себе создал, судьба — след-

ствие, судьба — результат его собственных мыслей и дел. Не смущайся, если долго

не будешь слышать моего голоса. Действуй дальше, как начал, и в один из дней

вновь услышишь мой голос.

Запомни твёрдо: ты и я, луна и солнце, травы и деревья, всякий человек и всякое

животное, всё — Он, Единый Великий Мировой Разум, проявленный по-разному в

каждой форме. Нет смерти, не бойся её и каждому объясняй, что он бессмертен, что

его «Я» есть Бог, неумирающий и вездесущий. Если к кому-то приходит смерть тя-

жёлая, в болезни мучительной, значит, мысли злые, себялюбивые и унылые владели

человеком и привели его к такому концу. Радуйся, выбирай мысли чистые, не отде-

ляйся от вселенной, и ты не будешь знать болезней. Всем им начало — страх и себя-

любие. Береги сердце от мусора, и тело твоё останется крепким и свежим.

Замолк голос. Постоял на лугу Александр, благословил отца ещё раз за его забо-

ту и проработал до темноты, не заметив, как она спустилась. Возвратился Александр

домой, поужинал, приласкал детей, и покатилась с этого дня жизнь его в труде, всем

озаряя день улыбкой. И даже хмурые и угрюмые соседи стали заговаривать с бра-

том, работником Марты».

Путешествие, жизнь и уроки второго сына

Переведя Бронскому заголовок и показав ему склеенные, вернее сказать, слип-

шиеся листы, Лёвушка снова стал переводить ему книгу:

«Ушёл второй сын, полный энергии, долго шёл, разыскивая путь в страшный го-

род. С кем ни встретится, кому ни скажет, все со страхом смотрят на путника и го-

ворят ему: “Что ты, друг, аль жизнь тебе надоела? Ты ведь там не только от чумы

умрёшь, но если даже выживешь, то от вражды тех горожан зачахнешь. Оставайся

лучше с нами. Работы у нас сколько хочешь, земля хорошая. Мы тебе поможем дом

построить, женишься, заживёшь в своё удовольствие. Девушки у нас одна другой

лучше. Оставайся, брось думать об этом несчастном городе, никому ты там не по-

можешь, только себя погубишь”

.

Но не слушал путник заманчивых предложений. Он всем своим существом стре-

мился в дом несчастной женщины и, ещё не зная и не видя её, мысленно говорил ей:

“Милая мать, будь спокойна. Я иду к тебе, как только могу и умею быстро. Не лей

слёз. Жизнь посылает тебе прощение и утешение в той форме, как ты просила. Как

хотел бы я подобрать все твои слёзы и заменить их радостью. Верь мне, я буду ви-

деть в тебе мать и служить тебе так, как я служил бы своей родной матери”

.

И много, много новых дум передумал средний брат за своё долгое путешествие.

Не раз смущали его люди, которым он рассказывал, куда и зачем идёт, своими раз-

говорами. Особенно сильно повлиял на юношу разговор с одним стариком. Узнав,

что целью путника было стать сыном неизвестной ему женщины, старик сказал:

— Ох, и горькое же дело ты затеваешь. Взять дитя чужое на воспитание — и то

дело трудное. Надо любовь в себе к нему найти, будто к родному. А этого почти

невозможно сделать. А уж мать человека взрослого, как же ты, не видев её, можешь

232чтить и любить перед Богом? Вдруг она тебе не понравится? Перед людьми-то ты

сможешь это скрыть, а перед Богом и своей совестью как?

Задумался юноша и не знал, что ответить старику. Действительно, он видел и

слышал не раз, что хорошие люди стремились облегчить другим жизнь и брали к

себе их детей. Но часто приходилось им возвращать детей родителям, так как дети

их раздражали, заставляли постоянно повышать голос, и кроме обоюдного неудо-

вольствия и даже детских слёз из их воспитания ничего не выходило.

Чем дальше шёл путник, тем слова старика всё сильнее въедались в его сердце

как ржавчина. И не мог он найти разъяснения, но твёрдо знал, что он задачи своей

не оставит, от неё не отступится. И взмолился средний сын своему мудрому отцу,

прося помочь ему понять свой мучительный вопрос и указать, как же ему поступить.

Прилёг он отдохнуть в тени деревьев, и снится ему, будто пришёл к нему отец и го-

ворит:

Сын мой добрый. Доброта — это качество твоё, человеческое, как тебе это

кажется и каким ты его считаешь. На самом же деле это не твоё качество, но ка-

чество Бога, в тебе живущего. Оно не может изменяться в зависимости от качеств

тех людей, которым ты подаёшь свою доброту. И подаёшь ты её не потому, что

так хочешь или не хочешь; и подаёшь её не тому, что есть видимый глазами чело-

век, но тому Свету, что живёт внутри каждого встречного, что вечен и неизменен,

как твой собственный Свет, что ты знаешь в себе как Доброту. Если Доброта твоя

шла из сердца, как частица Бога в тебе, то она и подавалась той частице Бога, что

ты мог увидеть. И тогда нет и места рассуждениям, что люди, будь то дети или

взрослые, могут быть для тебя “своими” или “чужими”

. Что они раздражают, ме-

шают, нарушают гармонию твоего дневного труда и дома. Ты не их видел, когда их

брал или им помогал, но Ему, Единому, молился, когда с ними входил в общение.

И сейчас ничем не смущайся. Иди смело и легко к той, что сердце твоё назвало ма-

терью. Доверься мудрости сердца и миру его, неси радость Тому, что живёт в обо-

лочке женщины. С этого дня перестань думать, что есть разобщённые, отдельно

существующие люди. Есть Единая Мировая Душа, что живёт во всех формах земли.

Не зри своей особой задачи в том, чтобы поклониться своим трудом всем этим фор-

мам. Но легко и просто молись Единой Душе во всех встречаемых Её воплощениях.

В минуты смущения и неуверенности всегда зови меня, чтобы скоро кончались эти

минуты. Каждая такая минута засоряет выход чистой силе из твоего сердца, и

нарастают вокруг твоего сердца корочка и узелки. И какими бы короткими и по-

верхностными ни казались тебе мелькнувшие минуты сомнений, трудность выхода

из сердца доброте так ощутима, как будто между тобой и человеком легла перего-

родка. Иди весело. Не отталкивай людей, не отказывайся выслушивать их мнения,

но улыбайся им, как детскому лепету, когда видишь их неразумие, их полное незна-

ние истинной сути вещей. Доброта, поданная тобою как молитва, как поклон Еди-

ному в человеке, проникает не в те видимые оболочки, что доступны разложению и

смерти, но в то Вечное, что неизменно и что ты восхваляешь, радуясь, что мог

подать встречному свою Доброту. Проходи свой день труда легко всюду, где оста-

новит тебя встреча, и знай, что день был, если твоя улыбка привета помогла расши-

риться и светлее засиять Единому во вселенной от твоей встречи с человеком. Не

важно, как засветился круг Единого шире на земле. Не важно, чем помог ты людям

233шире проявить его, — важно, что твоя Доброта вызвала к деятельности Доброту

соседа. Живи же отныне не в границах одного места или времени, где всё подвер-

жено изменению, разложению и смерти. Но во всей вселенной, всюду поклоняясь

Неизменному, что живёт внутри всякой видимой формы. Будь благословен, сохраняй

спокойствие при всех обстоятельствах жизни и передавай каждому — без слов и

наставлений,

— свою молитву к Его Единому. Перед тобой бесчисленные миры,

которых ты не видишь. И во всех этих мирах бесчисленны формы, на них живущие.

Никогда не забывай благословить все миры и послать привет каждому светлому

брату, где бы он ни жил и какова бы ни была его форма труда и действия. Твоя мо-

литва, твой поклон огню человека не зависят ни от места, ни от времени, но только

от твоих чистоты, бесстрашия и доброты”

.

Проснулся средний брат, точно живой росой его сбрызнуло, так ему стало легко

и весело. Все его сомнения показались ему смешными, и пошёл он дальше, глядя на

встречаемых людей иными глазами. Должно быть и люди стали воспринимать

юношу иначе, ибо никто не зазывал его к себе и не называл его больше ни чудаком,

ни странным. Никто не уговаривал остаться и отказаться от замысла идти в страшный

город. Признавали его задачу и только ещё внимательнее становились к нему люди,

и всё чаще чья-то милосердная рука совала ему скромный узелок, а губы застенчиво

шептали: “Прими, Бога ради. Не обессудь, что мало, может, пригодится”

. И чаще

всего то были цветущие девушки и дряхлые старики.

Наконец дошёл до города средний сын, разыскал дом, где решил служить помо-

щью и радостью своей названой матери. Вошёл он в этот дом, твёрдо помня слова

своего отца, явившегося ему во сне.

Едва войдя в дом, он увидел в сенях женщину, ещё не старую, красивое лицо

которой было измождено болезнью и скорбью.

— Здравствуй, мать, я пришёл к тебе вместо сына, которого ты потеряла. Прими

меня вместо него и разреши помогать тебе в работе.

— Бог с тобой, юноша, понимаешь ли ты, что говоришь? — с испугом отвечала

женщина.

— Дом мой заражён, болезнь перебросилась на наш квартал. Правда, на

этот раз умирает мало народа, но болезнь тянется много недель и истощает людей

всё равно до смерти. Уходи скорее. У меня нет сил даже говорить с тобой. Я ничего

не могу тебе дать, потому что там, куда пришла болезнь, всё опасно, всё грозит за-

разой.

Говоря, женщина тяжело дышала и с последними словами так сильно пошатну-

лась, что едва не упала. В одно мгновение сбросил юноша котомку с плеч, подхва-

тил женщину на руки и сказал:

— Ничего не бойся, мать. Скажи только, куда тебя отнести, и будь спокойна. Я

вовремя пришёл, чтобы выходить тебя.

С трудом подняв руку, женщина молча указала юноше на дверь в комнату. По

лицу её катились слёзы, когда нежданный гость укладывал её на смятую постель,

очевидно давно не перестилавшуюся. Воздух в комнате был тяжёлый и спёртый, на

полу, также давно не метёном, валялось много сора. Юноша открыл окно и, улыба-

ясь плачущей женщине, сохранял полное спокойствие.

— Не плачь, мать, я сказал тебе, что пришёл выходить тебя. Вот я сейчас

накормлю тебя. Точно знали добрые люди, как скоро понадобятся мне их дары.

234Сейчас я тебе сварю молочной каши и яичко. Скажи только, есть ли у тебя печь? —

спросил он, оглядываясь по сторонам и не видя никакого намёка на печь.

Женщина указала ему на тяжёлый пёстрый занавес в дальнем углу комнаты. От-

дёрнув его, юноша увидел маленькую печь, рядом дрова и кучу мусора. Быстро раз-

ведя огонь, он сварил пищу, накормил больную, которая поела и тотчас же заснула.

Воспользовавшись её сном, гость убрал комнату, вынес мусор и вёдра с застояв-

шейся водой, привёл всё в порядок в сенях и сел у кровати, ожидая пробуждения

своей названой матери.

Мысли его вернулись к словам отца. Он вспомнил свой родной дом, сравнил

слова отца с его собственной жизнью, год за годом внимательно рассмотрел поведе-

ние своего отца и убедился, что сам отец жил именно так, как говорил ему во сне.

Он силился вспомнить хоть раз раздражённое или сердитое лицо отца, хоть одно

слово, сказанное в повышенном тоне, но ничего, кроме всегда приветливых слов,

иногда добродушно-юмористической улыбки, вспомнить не мог.

Он стал внимательно вглядываться в лицо спящей. Как много страдания и беспо-

койства лежало на этом стареющем лице! Юноша от всего сердца пожалел бедную

женщину и мысленно сказал себе: “Я буду любить тебя всем сердцем, я буду жить у

тебя, как будто отец мой рядом со мной, как будто самое главное дело моей жизни

— заменить тебе сына и пробудить в тебе радость. Я буду жить подле тебя так, что-

бы сердце твоё отдохнуло, чтобы расширился Свет в тебе. Я буду стараться пере-

дать тебе твёрдость и уверенность, что отец мой рядом, что он видит, слышит всё,

что делаем мы. Я буду усердно служить тебе, и ты убедишься, что не только кровная

связь радует людей. Убедившись, ты и сама найдёшь новую цель жизни в отдавании

людям простой доброты. Тогда я пойду дальше, и не будут тебе нужны ни костыли,

ни подпорки. Они нужны человеку до тех пор, пока он думает о себе. Как только

перестанет о себе думать и при всякой встрече первой его мыслью будет нужда

встреченного человека, так легко и весело побегут дни и радость зазвенит в сердце”

.

По мере того как углублялся так в самого себя сын, мысль его всё теснее слива-

лась с отцом, и ему стало казаться, что не сам он говорит себе, но снова отец его

посылает ему своё благословляющее слово. И такой радостью, таким спокойствием

наполнилось существо юноши, что, как ему показалось, счастливее дня он за всю

жизнь ещё не знал. Он улыбнулся мнениям встречавшихся ему по дороге людей,

говоривших ему о тяжёлом и страшном подвиге, что он берёт на себя. Не подвигом

он ощущал свою настоящую жизнь, но торжествующей радостью.

Он снова поглядел на лицо спящей и заметил, что выражение его стало иным.

Вместо скорби и беспокойства лицо дышало примирённостью и спокойствием, тем

спокойствием, которое даёт начало радости. Не успел юноша удивиться такой пере-

мене, как женщина шевельнулась, открыла глаза и, улыбнувшись, протянула руку.

— Неужели же это действительность? Неужели ты подле меня, мой сын?

— Я давно уже караулю твой сон, мать. В последнюю минуту мне показалось,

что ты лучше себя чувствуешь, что болезнь тебя меньше мучает.

На лице больной мелькнуло какое-то разочарование, снова облако печали легло

на него, но она сделала над собой усилие, приподнялась, протянула гостю обе руки

и сказала:

235— Прости меня, глупую. За всё время со дня смерти сына я в первый раз видела

его во сне. И так живо он мне представился, что я спутала его с тобой и, проснув-

шись, не сразу поняла, где кончалась иллюзия сна и где начинается действитель-

ность. Поэтому я не сразу улыбнулась тебе, такому доброму и ласковому. Но ты

ведь сам понимаешь, что такое для сердца матери собственный сын. Я постараюсь в

дальнейшем быть тебе благодарной, как только смогу.

— Полно, мать. Не думай о благодарности мне, как не думай и о смерти сына.

Ты только представляй себе, что он живёт и думает о тебе точно так же неотступно,

как ты о нём. Ну каково же ему видеть твои слёзы, твоё беспокойство, твои муки?

Ты не сознаёшь, а если вдумаешься, то выйдет, что сын твой виноват в твоей муке.

Оплакивая его, ты его обвиняешь в своих мучениях. И все твои слёзы так струями и

бегут по его сознанию, по его теперешним делам и кладут на всё отпечаток скорби.

А между тем тебе бы следовало свидетельствовать перед всеми, как чист и свят он

был в своей любви к тебе, как оберегал тебя, как старался наполнить каждый твой

день весельем и миром. Старайся теперь доказать всем, что он недаром жил подле

тебя, что в твоём сердце осталась вечная память о его трудах для тебя и что не сле-

зами и унынием ты хочешь поблагодарить его за его жизнь с тобою, но своим тру-

дом для ближних. Тем счастливым и спокойным трудом, который он недоделал,

уйдя так рано. Но который за него доделаешь ты. Думай о его освобождении, о том,

что помогаешь ему освободиться, а не о своей печали. Сколько бы ты ни спрашива-

ла матерь-Жизнь и всех мудрецов, почему, зачем умер твой сын таким молодым,

—

ты не можешь получить ответа, потому что глаза, которые плачут, не могут увидеть

истины. Плачут всегда о себе, хотя бы и искренне думали, что плачут о других.

— Мне никогда не приходила в голову мысль, что мои слёзы могут беспокоить и

мешать моему сыну, друг мой. Но сейчас меня точно озарило, как молния пронзила

мысль, что между людьми существует живая связь, хотя они и не видят друг друга.

Спасибо тебе. Будь же мне сыном, что мне послала судьба. Не раз я думала, что,

если бы Милосердие послало мне юношу, который захотел бы быть мне сыном, я

знала бы, что я прощена, что я могу надеяться искупить всю неправду моей жизни.

Я по-новому старалась бы любить посланного сына, по-новому передавала бы ему

все силы сердца и мыслей, в его лице я благословляла бы Божий мир. А сейчас, ко-

гда ты пришёл, я ничем, кроме тоски и слёз, тебя не встретила,

— всё плача говори-

ла женщина.

Нежно погладил сын протянутые ему руки и ответил:

— Как бы ты ни поступила,

— уже улетело время и унесло твой поступок. Если в

эту минуту говоришь,

что поняла духом, как надо действовать в жизни, зачем же нам с тобой так много

говорить о прошлом? Вставай, выздоравливай, и будем оба каждый день приносить

во все дела уверенность, что именно данное текущее дело и есть самое важное и

самое главное. Будем его делать со всем полным вниманием и добротой, а осталь-

ное пусть складывается как возможно легче для всех. Не будем тратить время на

слова. Я вижу, у тебя нет дров и воды. Скажи мне, где их взять, чтобы было на чём

сварить пищу.

— Я всё тебе объясню. Но скажи, как мне тебя звать? Моего дорогого сына звали

Борис.

236— А меня зовут Глеб. Вот и выходит, что я сыну твоему брат,

— смеясь ответил

юноша.

— Как странно, мой новый и дорогой сын Глеб,

— задумчиво сказала мать.

— С

самого детства часто говорил мне мой Борис, что у него непременно будет брат

Глеб. Но не я родила ему брата, а Жизнь-матушка послала ему Глеба, да только то-

гда, когда его уже нет.

— И снова покатились ручьём слёзы по щекам женщины.

— Снова ты плачешь, мать. А ведь уж как ему, Борису, наверное, больно сейчас.

И желание его исполнилось, и не одна ты сейчас, а всё не можешь послать ему

улыбки радостного привета, чтобы ему было легче. Как думаешь? Мы с тобой толь-

ко что решили, что будем жить весело, чтобы каждому было возле нас проще, легче

и веселее. А вот тому, кого зовёшь самым первым, самым близким и любимым, его

ты сейчас снова огорчила, ты отяжелила его путь, создав из своих слёз новое болото

вокруг него и себя.

— Не буду больше плакать, Глебушка. Вот видишь, там, подальше, сарай. В нём

дрова сложены, только наколоть надо помельче. А как обогнёшь сарай, увидишь

ручей с маленьким водопадом. В нём чудесная вода. И вид с того места — просто

загляденье, его Борис очень любил.

Глеб взял ведро и сделал вид, что не заметил, как при последних словах украдкой

отёрла мать слезу...

И потекли тихие дни Глеба. Через несколько дней он привёл весь дом в порядок,

починил крышу, наладил всё хозяйство, и день за день всё здоровее становилась

мать. Всё реже и реже лились её слёзы, всё веселее становилось её лицо, всё бодрее

звучал голос. Но привычка бояться людей, создавшаяся за годы несчастий, выпав-

ших городу и лично ей, всё так же крепко держала её в цепях...

Немало усилий положил Глеб на борьбу со страхом матери. Но всё же одолел и

это препятствие и уговорил её раскрыть ворота, раскрыть постоянно запертые двери

и окна дома и позволить людям приходить к ним.

— Подумай, мать. Зачем ты прожила сегодняшний день? Чтобы бояться? Тогда

ты смело могла и не занимать места на земле. Ты боишься, значит, ходишь в смерти,

а не в жизни. Ты не подала привета доброты ни одному человеку — значит, только

одна смерть жила в тебе и ты в ней. А должен быть твой привет людям: Жизнь с

Богом и для Бога. Если не было людям привета, ничего кроме смерти для тебя и не

было в дне, чего тебе её бояться? Бояться её тебе нечего, потому что ты и не жила в

этот день.

Постепенно, пережив все стадии страха, доходя не раз до отчаяния от смелого

поведения своего нового сына, входившего без страха в больные дома, упрекая Гле-

ба, что судьба послала его ей в помощь, а он и не думает о ней, с большим трудом и

страданиями сбрасывала с себя мать жгущие кольца страха.

— Я и вообразить себе не могла, какое счастье жить на земле, когда сердце сво-

бодно от страха, когда легко и спокойно работаешь,

— сказала однажды Глебу мать.

— Когда ты мне говорил, что важно только то, что и как ты делаешь сейчас, мне

казалось, что ты просто ещё дитя и в голове твоей живут одни детские мысли. Что

самое важное для человека серьёзного и практичного — это позаботиться о своём и

близких “завтра”

. Недавно я поняла, о чём ты говорил, утверждая, что жизнь — это

“сейчас”

. Только твоё “сейчас” объяснило мне, как надо освобождать сердце и мыс-

237ли, очищать их именно сию минуту, потому что следующая минута рождается из

текущей.

— А текущая темнит те глаза, что плачут, и не даёт им видеть ясно,

— рассмеял-

ся Глеб, обнимая мать.

— Нет, сынок, глаза уже не плачут и видят всё яснее, как им трудиться, чтобы

становиться силой для радости.

Дни текли, и в городе завелось много друзей у матери и её приёмного сына. Не

было просьбы, в которой отказал бы соседям приветливый дом. Не было сердца,

которое не унесло бы утешения из дома прежних скорбей и слёз, ставшего теперь

домом мира. Каждый, уходя из него, думал: “Вот наконец нашёл я себе верных дру-

зей”

.

И в сердцах многих новых знакомых Глеба точно таяли какие-то перегородки,

мешавшие им до сих пор быть простыми с людьми. Одни прежде всегда думали, как

сохранить своё достоинство во встречах с людьми; другие старались всеми силами

быть полезными своим близким; третьи верили твёрдо в Бога и хотели учить всех

встречных, как им надо жить, их собственными идеалами меряя каждого; четвёртые,

стремясь, чтобы их время не пропало в пустоте, в каждом своём слове и движении

стремились воспитывать людей, думая, что именно в этом наибольшая заслуга, а

простая и легко даваемая доброта не шла из их сердца. Всё что-то мешало ей литься.

И только со встречи с Глебом многие поняли, что не люди встречные мешали им

быть добрыми, а в них самих лежали пластины условности, на которых они сами

записывали так или иначе образы своих встречных, видя в них не Вечное, но прехо-

дящее.

В каждом сердце становилось светло и радостно, как только оно видело, что

мешало в нём самом простоте его отношений с людьми. Многие, многие, говорив-

шие прежде: “Да откуда её возьмёшь, радость-то?”

— теперь улыбались своему

прежнему невежеству, которое было единственной причиной их неполноценно про-

житого дня.

Мысли Глеба часто возвращались к моменту разлуки с братьями. О старшем

брате он не беспокоился. Он в прежние годы видел его неизменное спокойствие во

всех обстоятельствах жизни, сам чувствовал и на других наблюдал, как в каждом

человеке укреплялся его мир сердца подле Александра. Он был уверен, что тот не

только выполнит, но и превзойдёт заданную ему задачу.

Но мысли о брате меньшом, красавце-певце, бередили сердце, составляя его

единственное волнение. Как будет жить красавец-мальчик в огромном городе один?

Будет ли его дивная песня достаточным оружием для его единения с людьми? Ведь

не все любят песни, не всем они нужны и не все могут откликнуться на этот язык

любви.

А младший брат, ушедший первым, последним пришёл в незнакомый огромный

город. Шёл он всех дольше, так как в первую же ночь встретил трёх бездомных

спутников, к которым и присоединился.

Не успел он отойти и пяти вёрст, как услышал в темноте спустившейся ночи чей-

то тихий плач, как показалось ему, детский. Остановился путник, прислушался и

пошёл, свернув с большой дороги, к кучке деревьев. Ему навстречу выскочила не-

большая собачка, обнюхала его, подпрыгнула, лизнула ему руку и, заскулив, побе-

238жала вперёд, как бы приглашая его следовать за собою. Идя за собакой, под кустами

какого-то цветущего ароматного растения он увидел девочку лет десяти, держав-

шую на коленях голову ребёнка и горько плакавшую.

— О чём ты плачешь, милая девочка? — спросил он, наклонившись к девочке и

ласково касаясь рукой её головки.

Очевидно, во всей полноте своего горя ничего не слышавшая и не видевшая де-

вочка вздрогнула, открыла своё заплаканное личико, по которому катились ручьём

горькие слёзы, освещённые лучом проглянувшей среди туч луны и сказала:

— Мой братик умирает, взгляни, он уже ничего не отвечает мне. А без него и я, и

наша собачка Беляночка тоже умрём. Мы только тем и жили, что братик мой играл на

скрипке, я пела и танцевала, а Беляночка прыгала и делала фокусы, которым мы с

братом её научили. Сегодня нам не посчастливилось. Мы ничего не заработали, и

никто нас не оставил ночевать. Я думала, что мы доберёмся до города засветло, но

братик мой так ослабел, что едва шёл, и ночь застала нас здесь.

Всё это говорила девочка рыдая, и едва можно было разобрать её лепет. Путник

сел на землю рядом с ней, расстелил свой тёплый плащ, положил на него бедного

мальчика, подложив ему под голову свою маленькую подушечку, что велел ему отец

взять с собой из дома и которой брать он не хотел, считая себя выше предрассудка

нужды в дорожной подушечке. Теперь он улыбнулся, укладывая на неё голову ре-

бёнка, и мысленно поблагодарил отца, которому пришлось дважды повторить это

своё распоряжение.

Прислушавшись к слабому, но ровному дыханию мальчика, он ласково сказал

всё продолжавшей плакать девочке:

— Не плачь, девочка, твой брат не умер, он просто устал от голода и труда. У

меня есть молоко, хлеб, яйца. Сейчас все вы будете сыты. Ты выпей пока молока

холодного, поешь хлеба и покорми Беляночку. Я попробую собрать сучьев и веток,

разведём костёр, сварим твоему брату и всем вам кашу. Забудь о своём горе. Теперь

я с вами, и всё будет хорошо. Ты ведь девочка мужественная, вот и не подавай при-

мера слёз никому. А то проснётся брат твой и тоже начнёт плакать, а Беляночка и

без того, видишь, скулит. Мужайся, оботри слёзы и покорми скорей собачку да сама

кушай.

Юноша встал, чтобы пойти за сучьями для костра, но его удержала за платье ма-

ленькая детская ручонка.

— Ты ведь от Боженьки к нам пришёл? Ты ведь Ангел спасения? Ты ведь теперь

не уйдёшь от нас? Не оставишь нас одних? — робко спрашивала девочка.

Весело засмеялся юноша наивности ребёнка, пожал трепетную ручку, поласкал

головку ребёнка и ответил:

— Верь, верь всей душой, крепко, до конца, что нет брошенных людей на свете.

Все найдут своё счастье, если будут идти, честно трудясь. Верь, как умеешь. Это не

важно, кто я сам по себе. Важно, чтобы встреча со мной принесла тебе радость и

чтобы ты и твой брат стали бодрее, веселее и счастливее. Кушай, корми собачку и

ни о чём больше не думай. Раз я сказал, что иду за дровами, я их найду, и мы бу-

дем варить ужин. Смотри же не плачь.

Вскоре ночной покровитель вернулся с дровами, весело запылал костёр, отогрел

детей и собачку, и когда проснулся мальчик, ему была готова тёплая каша.

239От удивления голодный ребёнок долго не мог понять, что видит горячую кашу с

маслом не во сне. А сам Ангел спасения, отказавшийся было взять в дорогу запасы,

был благодарен своим братьям, настоявшим на этом, и радость его была не меньше,

чем счастье его голодных спутников.

Когда согретые и сытые, завёрнутые в тёплый плащ бедные бродячие музыканты

заснули вместе со своей собакой, прильнув к своему спасителю, сам спаситель стал

обдумывать свой дальнейший план действий. Как кстати пришлась первая встреча!

Никому не сумел бы он быть так полезен своей лирой и песнями, как этим нищим

бедняжкам.

Вспомнил он о своём доме, о своём отце, весёлом детстве, о своей сестрёнке.

Как часто он стремился научить и развлечь её своими песнями! Но каждый раз она с

досадой обрывала его, говоря, что детские развлечения ей надоели, что в их доме

так много поют и смеются, что ей уже опротивели и песни, и смех.

Вспомнились ему и слова отца, которые он нередко говаривал, поглядывая на

хмурое личико дочери: “Бедное дитя! Только злые не ведают ни песен, ни смеха”

.

И сейчас припомнил путник, как томился отец, видя вечно нахмуренное лицо до-

чери. Сейчас он вспомнил, окружённый успокоенными и утешенными им бездом-

ными сиротами, своё последнее свидание с сестрой, свою скорбь и слёзы о разлуке с

нею, любимой, и свою боль сердца, разочарование и удар, что причинили ему её

слова.

— Ах, если бы я мог всю свою жизнь нести людям успокоение и радость, как в

эту минуту. Если бы в мыслях людей оставались уверенность и бодрость от встреч

со мной, как в этих маленьких сердцах, что прильнули ко мне в эту первую ночь. Да

будет благословенна моя встреча! Встаёт солнце! Я воспою эту первую встречу,

пусть моё славословие летит в мир, быть может, кому-то станет легче от моей пес-

ни. Услышь меня, мой мудрый отец, благослови и наставь к новой жизни!

И, взяв свою лиру, взглянув на мирно спавших у его ног детей и собаку, юноша

запел, неся свой привет расцветающему дню. Обо всём он, казалось, забыл. Он жил

только всей силой мысли в этот момент в красоте, он молился об одном: жить, объ-

единяя людей в красоте, будить в сердцах необходимость в ней, необходимость тру-

диться в гармонии.

Окончив песнь, путник оглянулся вокруг и увидел, что с обеих сторон возле не-

го стоят на коленях дети, сложив ручонки, как для молитвы, а у самых ног его стоит

собачка, поднявшись на задние лапки и умильно помахивая передними. Весёлый

путник готов был уже рассмеяться, как услышал голос девочки:

— Теперь я уже совсем знаю, дядя, что ты Ангел спасения. Только ангел и может

так петь. Ах, если бы мне перенять от тебя эту песню! Уж, наверное, люди всегда

давали бы нам хлеба и не выгоняли бы нас на ночь из дома. Как ты думаешь, Мон-

ко, смогу я перенять песню? — обратилась она к брату.

— Нет, Фанни, так ты спеть никогда не сможешь,

— ответил мальчик.

— Но ты

не огорчайся, я всю песню запомнил, я буду её играть людям на скрипке, а дядя

скажет тебе слова, и ты будешь петь её по-своему. Дядя, ангелы не рассердятся, ес-

ли мы будем твои слова петь? — с большой серьёзностью спросил он их нежданно-

го спутника.

240— Глупенькие мои детки, не вбивайте себе в голову сказок,

— весело смеясь, от-

ветил тот Монко.

— Жизнь не сказка, и вы очень хорошо это знаете по собственно-

му опыту, хотя короткому, но печальному. Я такой же человек, как и вы, у меня

также нет дома, как и у вас, и я иду таким же бродячим музыкантом, как и вы, без

денег и хлеба. Жизнь, которая всегда знает, что она делает, послала вам меня, а мне

вас, чтобы нам легче и проще было жить на свете. Выбросьте из своих милых голо-

вок всякие бредни о путешествующих и спасающих ангелах и крепко верьте, что всё

ваше спасение, как и вся ваша жизнь, в ваших собственных руках. Если вы будете

бодры, не будете плакать от тяжёлого труда, а будете радостно трудиться, ваша

жизнь будет самая счастливая. Не будем тратить попусту времени, наберём дров,

у меня есть ещё кофе и немного молока, сварим завтрак и решим, как нам жить

дальше. Сегодня Монко должен ещё отдохнуть, но завтра мы пойдём по большой

дороге. Я уверен, что мы кое-что заработаем и не будем голодать. За этот день от-

дыха мы составим новую программу, после завтрака подумаем внимательно о ней, а

сейчас — за работу.

Весело стала новая музыкальная артель собирать шишки и хворост для костра,

так как деревья оказались небольшим леском. Время для детей и носившейся по

лесу Беляночки мелькнуло, как самый весёлый праздник. Им казалось, что минут

счастливее этого утра они не знали. Накормив свою новую семью, юноша сказал:

— Ну-ка, братишка, сыграй мне мою песню на своей скрипке, я увижу, хвастал

ли ты или ты взаправду артист.

— О, дядя, если бы ты знал Монко, ты бы так не сказал,

— укоризненно прошеп-

тала Фанни.

Мальчик молча вынул свою скрипку, оказавшуюся настоящей большой скрипкой

для взрослого человека, настроил её особенно нежно, точно живое существо, погла-

дил её и сказал с необычайной серьёзностью, поразившей юношу:

— Это скрипка отца. Он играл прекрасно, но говорил мне, что я играю лучше не-

го. Иногда, когда я играл, он плакал и говорил: “Боже мой, чем же я так согрешил

перед Тобою, что не имею возможности послать учиться это гениальное дитя?” Но,

так как Фанни говорит, что ты Ангел спасения, то уж ты сам поймёшь, прав ли был

мой отец и надо ли мне где-нибудь учиться.

Монко заиграл, и путник узнал в звуках ту песнь, что он пропел утром навстречу

солнцу. Но для его ушей она звучала странно. Он как автор её почти не узнавал.

Песнь была та и не та. Мальчик передавал её так своеобразно, что она показалась

певцу гораздо лучше в его передаче. Трудно было поверить, что поют её малень-

кие пальчики ребёнка, а не волшебное существо, у которого особая свирель, умею-

щая петь человеческим голосом. Только слов не хватало песне Монко и всё сердце

юноши она заполнила. Он сидел очарованный, не сводя взора с серьёзной, углуб-

лённой, хрупкой фигурки ребёнка, углублённого в самого себя.

Когда маленький музыкант кончил играть, он робко посмотрел на своего покро-

вителя и снова тихо спросил:

— Как же ты думаешь, Ангел спасения? Достоин ли я учиться? Послал ли мне

Бог встречу с тобой, чтобы ты стал нашим общим покровителем и помог нам с сест-

рой сделаться артистами? Если бы ты только слышал, как поёт и танцует Фанни, ты

бы, наверное, был милостив к нам. Ты молчишь. Разреши, я ещё сыграю, а Фанни

241споёт и станцует. Быть может, хоть её ты сочтёшь достойной учиться, дорогой, ми-

лосердный Ангел спасения.

До глубины сердца растроганный, юноша вскочил, поднял, как пёрышко, маль-

чика, прижал его к груди и несколько раз горячо поцеловал:

— Ты не только отличный скрипач, ты чудесный музыкант, дорогой мой маль-

чик, моя радость, незаслуженно посланная мне жизнью чудесная встреча. Я даю

тебе слово, что ты будешь учиться у самого лучшего учителя, хотя бы для этого

пришлось море переплыть.

Он опустился на землю, усадил мальчика и девочку с Беляночкой к себе на коле-

ни и, лаская всех троих найдёнышей, продолжал:

— Прежде всего, родные мои детки, запомните твёрдо, раз и навсегда: я такой

же человек, как и вы, и ровнёшенько так же, как и вы, никогда не видел ангелов и не

бывал в их обществе. Теперь я ваш старший брат и должен заменить вам отца, как

смогу и сумею, и этот вопрос кончен. Жизнь не сказка, все на земле трудятся, будем

трудиться и мы. Надеюсь, что вместе со мною вам будет легче и веселее. Сейчас мы

обдумаем, какую нам приготовить программу, чтобы нравиться людям и иметь всегда

хлеб и ночлег под крышей. Здесь проходит большая дорога, мы дойдём до ближай-

шего городка, где останавливаются проезжающие, и там дадим наше первое новое

представление, которое сейчас обсудим и придумаем.

Довольно скоро сыгрались и спелись три артиста, но на четвёртого — Беляночку

— пришлось потратить немало труда всем троим. В конце концов усердный пёс по-

нял свою роль во всех деталях, и вновь сформированная труппа, дав отдохнуть

Монко, двинулась в путь.

— Дядя, постой,

— остановила всех Фанни.

— Если ты говоришь, что ты не дядя

Ангел и не хочешь, чтобы мы тебя так называли, то скажи нам своё человеческое

имя, а то нам никто не поверит, что ты нам брат.

— Моё имя Аполлон, зовите меня братом Аполлоном, как меня всегда звали в

моей семье,

— ответил юноша, торопя своих спутников, так как солнце уже было

высоко.

В ближайшем городке новая музыкальная семья имела большой успех. Был ба-

зарный день, многие были хорошо настроены из-за удачных сделок и щедро одарили за

песни и пляску красивых детей и их молодого опекуна.

Давно уже дети не были так веселы и сыты, как в этот день, давно не спали на

чистом белье и постелях, на которых сегодня радостно отдыхали, так как их зарабо-

ток позволил им снять отдельный номер. Через несколько дней они уже щеголяли в

новых платьях и башмаках, всегда теперь сытые и уверенные в себе. Все три ма-

леньких артиста души не чаяли в Аполлоне. Иногда только, робко прижавшись к

своему покровителю, лаская его своими ручонками, они застенчиво шептали:

— Ты ведь, брат Аполлон, никогда нас не оставишь? Без тебя мы теперь уже не

можем жить.

— Я вас приведу в большой город. Там вы оба будете учиться, а я буду петь лю-

дям и зарабатывать деньги вам на учение. Вот пока для всех нас и программа. Зачем

вы так часто думаете о том, что будет дальше! Ваша короткая и тяжёлая жизнь

должна была научить вас, что ни одно “завтра” нам неизвестно, а есть только “сего-

дня”

. Радуйтесь, пойте и играйте, учитесь прилежно, вот и всё.

242Погода благоприятствовала юной труппе, не раз им делали заманчивые предло-

жения всякие предприимчивые люди, многие старались сманить детей у Аполлона,

суля им исподтишка золотые горы, но никто не смог оторвать их сердец от Аполло-

на, да и жила в них одна мечта — учиться. До большого города оставалось всё

меньше вёрст, у каждого из артистов завёлся тугой кошелёк, потому что они усерд-

но работали, всё больше расширяя свою программу, всюду имевшую успех.

— Знаешь, брат Аполлон,

— сказал однажды Монко.

— Хотя я и убедился, что

ты никогда не говоришь неправды, но всё-таки я не могу тебе поверить, что ты не

Ангел. Ты такой добрый и так поёшь, что весь человек тонет куда-то, слушая тебя.

Вспомни, пожалуйста, ну, наверное, кто-нибудь, какой-нибудь дедушка или бабушка

твои были в родстве с ангелами. Ну вот хоть столечко, такое маленькое-маленькое

родство да было у тебя с ними. Вспомни, я тебя очень прошу, наверное, ты забыл,

— умилительно показывая крошечный кончик своего мизинца, говорил Монко.

Аполлон, шутя и весело смеясь, отвечал:

— Видишь ли, когда ты играешь песни своего отца, то не только весь человек

куда-то тонет, но и вся вселенная вместе с ним точно исчезает. Твои звуки за-

ставляют всех умолкать: и птиц, и собак. Но я тебя не подозреваю в скрытности и

не думаю, что ты прячешь от меня своё ангельское происхождение.

— О, я-то человек, самый простой человек. Как помню себя, отца и мать,

— всех

нас всегда преследовали люди за нашу веру. Только я тебе не могу объяснить,

какая такая наша вера и почему за неё нас люди обижали. Иногда отец утешал нашу

бедную маму и говорил ей: “Не горюй, Гарань. Это слепцы, полные суеверий. Иди

честно, не сворачивая с дороги, и жизнь воздаст если не нам, то детям нашим. Ты до

конца верь и, вместо того чтобы плакать, улыбайся невежеству тех сердец, что, пре-

следуя нас, думают угодить своему Богу”

.

Помолчав, Монко робко прибавил:

— Я думаю, что отец не ошибался. Мы тебя встретили, значит, жизнь вознагра-

дила нас вместо них. Я верю, что ты устроишь меня учиться, и я буду артистом,

как говорил мне отец.

— А я буду учиться танцевать. Ничего на свете я не хочу, только танцевать,

—

сказала Фанни, бросаясь на шею своему названому старшему брату Аполлону.

— Не знаю, правда ли это, что ты хочешь только танцевать, милая моя сестрён-

ка, потому что ясно вижу, как сейчас ты хочешь только сладко спать,

— укладывая

смеющуюся девочку в постель, сказал Аполлон.

— Спите, детки, завтра у нас труд-

ная программа. Не забудьте, что завтрашнее представление — наша репетиция пе-

ред большим городом. Там мы должны привлечь к себе внимание, чтобы хорошие

учителя захотели вас учить. Отдыхайте, наберитесь сил, чтобы завтра быть бодрыми

и свежими, а я пойду пройтись.

Поручив своих детей надзору коридорной женщины, Аполлон вышел из дома и

присел в саду на одной из самых отдалённых скамеек. Ему хотелось побыть одному,

подумать обо всём, что с ним за это время произошло. Только что он начал вспо-

минать о своих братьях, которых так давно не видал и о которых не имел никаких

вестей, как послышались шаги, и к нему быстро подошла укутанная в шаль женская

фигура.

243— Я видела, как наконец ты вышел один, без твоих несносных ребят, вечно

на тебе виснущих. Не вздумай меня обманывать. За тобой я слежу уже целый месяц

и узнала всю твою историю. Люди рассказали мне, что дети пристали к тебе в дороге,

а вовсе они тебе не родня, как ты всем говоришь. Я хочу поговорить с тобой очень

серьёзно о твоей судьбе. По всем твоим манерам видно, что ты очень хорошего

происхождения и никак не можешь быть бродячим музыкантом. Я не знаю, что тебя

толкнуло на этот путь, но думаю, что не ошибусь, предположив, что неудачная лю-

бовь заставила тебя скрываться и скрывать своё имя. Но возможно, что твоя не-

удачная любовь и не так неудачна, как тебе это кажется. Ты не мог не заметить, что

я и мой отец всегда, когда можем, стараемся бывать на твоих представлениях и

сидим на самых ближних скамьях, и мы бываем самыми щедрыми из всех твоих

слушателей. Я умышленно задерживаюсь повсюду, чтобы дать тебе возможность

нас догнать. Мой отец меня обожает и сделает для меня всё. Но моё внимание к

странствующему певцу, внимание богатейшей невесты в округе к человеку неиз-

вестному ему не по вкусу, как и мне самой. Я пришла, чтобы сказать, что интересу-

юсь твоей судьбой. Поступай приказчиком к отцу, хотя он характера и гордого, но я

его заставлю приглашать тебя к нашему столу, и мы с тобой будем часто видеться

без помехи. Послужишь приказчиком, выкажешь усердие к делам отца, станешь

старшим, тогда я дам тебе потихоньку от отца денег, ты сделаешься компаньоном,

ну, а тогда можешь просить меня в жёны. Но я требую, чтобы ты оставил своих

противных найдёнышей. В нашем огромном городе есть много монастырей, мо-

жешь их туда определить. Денег на их воспитание там я тебе дам. Теперь отвечай

скорее, согласен ли ты на мои условия. Твой пылкий взгляд я много раз ловила на

себе, я знаю, что я прекрасна и не влюбиться в меня трудновато. Не смущайся

огромностью расстояния между нами. Если я чего захотела, я всего добьюсь.

Предоставь всё мне в нашем вопросе. Я знаю, как тебя должно было поразить это

свидание. Понимаю твоё смущение и молчание. Но не бойся, хотя я и царица здеш-

них мест по красоте и богатству. На то я и царица, чтобы презирать общее мнение и

поступать как мне нравится. Отвечай скорее, отец может каждую минуту вернуть-

ся из кабачка, где он любит посидеть вечерком с приятелями.

Девушка сбросила шаль и придвинулась ближе к Аполлону. Аромат её чёрных

кос и сверкающие перстни на руках, чёрные глаза, вся гибкая фигура, даже голос,

резковатый и властный, как всё было похоже на его сестру! Юноша,

в течение речи своей собеседницы несколько раз красневший и бледневший от

оскорблённого мужского достоинства, вспомнил о своём отце, вспомнил, за-

чем и куда он шёл, встал, поклонился незнакомке и в полном самообладании отве-

тил:

— Я очень тебе благодарен за твоё внимание к моей судьбе. Но ты ошиблась во

всём. Я ушёл из дома не от неудачной любви, а по делу и поручению моего отца. Я

не оставлю детей, так как дети эти мои самые настоящие брат и сестра, и их судьба

— моя судьба, а от своей судьбы уходить не приходится. Я плохой торгаш вообще.

А любовью торговать и вовсе не сумею. Кроме того, не женщины занимают мой ум

и моё сердце, но тот Божий путь, о котором ты, очевидно, и понятия не имеешь. Я

тебе наименее подходящий из всех мужей, кого ты только могла выбрать...

244Девушка вскочила как ужаленная, снова закуталась в шаль и свистящим, бешеным

шёпотом перебила Аполлона:

— Жалкий нищий! Фигляр! Я отомщу тебе жестоко. Ни гроша не заработаешь в

нашем городе, подыхай с голоду. Я отомщу тебе так, что до смерти помнить бу-

дешь.

— То воля Бога надо мной твоими руками свершится, если я такой кары заслу-

жил. Но в моём сердце нет к тебе зла и не будет. Живи, всегда благословляемая

мною, сколько бы зла ты мне ни сделала. Бог живёт и в тебе, как во всяком суще-

стве, и рано или поздно ты Его в себе узнаешь непременно.

Что-то вроде удивления мелькнуло на лице девушки. Но она ничего не ска-

зала, резко засмеялась, чем снова напомнила ему сестру, и скрылась во тьме.

Аполлон прошёл ещё дальше в глубь сада и сел в самой густой тьме, где его ни-

кто не мог увидеть. Какой-то разлад он чувствовал в себе. В нём не было тоски или

уныния, но мысли об отце, о своём одиночестве без него, точно стон и жалоба,

неслись из его сердца...»

Продолжение в следующей статье.