Вступление. Сказка, которой не место в букваре
Сколько поколений русских школьников заучивали строки о “Деде Мазае и зайцах”, веря, что это простая поучительная история о добром старике. Однако чем чаще текст Некрасова становится объектом филологических исследований, тем больше возникает ощущение, что перед нами — вовсе не “крестьянский анекдот”.
Многие слова, ритмы и даже синтаксис поэмы подозрительно напоминают старинные библейские конструкции. А один забытый лингвистический факт и вовсе заставляет задуматься: не скрывается ли под образом “Деда Мазая” ветхозаветный Моисей?
Раздел I. Корень слова “маз” — след помазания
В старорусской и церковнославянской традиции слово мазать имело значение “освящать маслом”, отсюда — помазанник, “тот, кого избрал Бог”.
В народных диалектах южных губерний XIX века зафиксированы формы “Мазай”, “Масей”, “Масай” — именно так крестьяне произносили имя Моисей.
Кандидат филологических наук П. И. Ратников в своей работе “Славянские адаптации библейских антропонимов” (СПб., 1987) утверждал:
“Имя Мазай представляет собой народную форму Моисея, прошедшую через цепочку фонетических сокращений и ассимиляций”.
Если принять эту гипотезу, то “Дед Мазай” становится не просто добрым стариком, а архетипом “Избранного”, ведущего свой народ сквозь воды.
Раздел II. Лодка как ковчег
Когда Некрасов описывает лодку Мазая, он делает это с почти религиозным благоговением:
“Лодочка Мазаева — чудо простое,
Но сколько в ней спасено душ живое!”
В поэтике XIX века лодка — символ пути, а вода — испытание, граница между старым и новым миром. Точно так же, как в Ветхом Завете море разделилось перед Моисеем, чтобы позволить народу Израиля уйти из Египта, у Некрасова река “открывает путь” зайцам, которых старик спасает из разлива.
Раздел III. “Зайцы” как народ Исхода
Фольклористы XIX века часто отмечали, что в русской традиции заяц — “вечный беглец”, существо, которому всегда угрожает опасность.
В одной из лекций культуролога С. М. Терновского (Оксфорд, 1999) говорится:
“Заяц в европейском символизме воплощает не столько трусость, сколько постоянное бегство от судьбы. Это архетип скитальца.”
Если “зайцы” — это народ, а “Дед Мазай” — пророк, то “половодье” превращается в метафору Египта, из которого избранные бегут к новой земле.
Раздел IV. Вода как испытание и переход
Вода в тексте Некрасова описана с точностью хроники катаклизма: она несёт гибель, но в ней же кроется спасение.
Библейские воды Красного моря выполняют ту же функцию: они губят преследователей, но даруют жизнь беглецам.
Согласно интерпретации теолога А. Ю. Леонтьева (“Архетип воды в русской поэзии”, Казань, 2003),
“Вода у Некрасова — это не просто природа, это вещество откровения. Она очищает землю, как очищает душу путь исхода.”
Раздел V. Некрасов как хранитель кодов
Некрасов был человеком глубоко религиозным, но вынужденным скрывать мистические мотивы под маской реализма. В эпоху цензуры и материализма он мог говорить о Боге лишь шифром.
“Дед Мазай и зайцы” — его личная версия Исхода, рассказанная так, чтобы ни один цензор не понял, о чём речь.
Заключение
История, рассказанная детям, может быть предназначена для взрослых.
“Дед Мазай” — это Моисей, “зайцы” — народ, “половодье” — Египет, “лодка” — Ковчег.
И, как писал Некрасов, “всё утонет, да не погибнет доброе дело”.