Давно это было.
Отгромыхали искрящимися блёстками прошедшего года праздники. После мандариново-приторного гостеприимства под шубой и прочей сверкающей мишуры, утомлённые монитором и сверканием бокалов глаза и подушечки пальцев ─ клавиатурой, запросили отдыха.
Решил разобрать накопившиеся килограммы бумажных архивов. Избавиться от макулатурной пыли. От отголосков прошлого.
Напряжённые полки шкафа уже давно молили об освобождении их от тяжкого бремени, потеряв свою изначальную параллельность друг другу. Дерево не выдерживало скопившегося обилия уже никому не нужных, утративших законную силу и переживших все мыслимые и немыслимые сроки материалов.
Документы, впрочем, весьма важные: такие просто так на помойку в авоське не снесёшь, шреддеров ещё не изобрели, а руками терзать ─ занятие неблагодарное….
Собираю эту кипу немалую ─ пожелтевшую, местами рукописную и на казённых подоконниках выцветшую; половина «Ундервудом» ещё, наверное, прошлёпана…
Спускаюсь во двор, едва не рассыпав по дороге пухлую охапку из не справившегося с ответственностью пакета.
Темнеет. Самое время.
Снежок озорно искрится в ухмылках редких фонарей.
Отхожу вглубь одинокого двора ─ подальше от всевидящих окон.
Ломаю, чертыхаясь, две спички.
Наконец, рыжий демонёнок принялся грызть лист за листом, тихонько похрустывая буквами и цифрами. Подкармливаю бесёнка сперва по одной странице. Почувствовав его дымный аппетит, стал подбрасывать порции потолще.
Костерок захрумкал. Буквы и цифры витиеватыми спиралями разрозненно взвихрялись в невидимые в темноте облака.
Каждый исчезающий в оранжево-чёрно-серой пустоте лист ─ судьба человеческая.
Каждый документ ─ решение ли суда, определение ли… Вот протокол допроса свидетеля, вот подозреваемого… А вот и кассация зарделась…
Подбрасываю. Ещё. И ещё.
Кочегар ─ брат Харона.
Прикуриваю от обвинительного заключения.
В стёклах очков отражаются лепестки пламени, а изнутри проскакивают имена, фамилии, должности, звания… Иных уж нет на чернеющем горизонте… Некоторые остались лишь в смутной памяти…
Крематорий судеб.
…
Бросил прощальный окурок в затухающее пепелище. Угомонились лисьи хвостики. Скукожились некогда гордые и громкие правдорубы в серо-синие ошмётки.
На всякий пожарный растоптал равнодушной подошвой, припорошил снежком.
Стою, гоняю никотин изо рта в ноздри у подъезда. Задача выполнена.
Ветер несёт пепел ─ мелкий ─ как точки, одна из которых поставлена только что.
***
Натужно скрежетнула сталь подъездная: бабулечка в платке цветастом, кофте крупной вязки, фартуке аккуратном с красными петухами. Соседка.
─ Извините, а что это вот тут в доме напротив такое? ─ испуганные подслеповатые глаза блестят тревогой.
─ А что случилось? ─ на всякий случай оглядываюсь. Вроде тихо всё, безмятежно.
─ Ну вот же: горело что-то и громыхало… ─ влажные зрачки бегают по пустынному двору.
Догадываюсь, что причиной волнения соседки вряд ли явилось моё недавнее аутодафе.
─ Так праздники же новогодние: фейерверки… ─ поправляюсь тут же, ─ салюты народ запускает.
─ А вот ещё люди какие-то в сером все прошли гурьбой… ─ не унимаются беспокойные, часто мигающие, тяжёлые веки.
─ Так это молодёжь гуляет. Тихо, мирно… ─ ласково, как с ребёнком, украдкой выдыхаю последний клуб дыма в сторону подмышки. Осевший на рукаве пепел не сдул, а растерянно размазал.
─ А… Ну хорошо… А то я уж думала… Спасибо… Простите, что побеспокоила… ─ бабулечка поправила идеально сидящий платок нетвердыми узловатыми пальцами со следами застарелых ожогов.
─ Да ничего страшного, тёть Свет. Не волнуйтесь. Всё хорошо. Тихо тут. Спокойно сейчас, ─ сердце стукнуло неровно, будто в чужую дверь.
В бесконечно-гулкой глубине подъезда потонули шаркающие ступени…
***
Светлана Егоровна, 1931 года рождения, уроженка города Ленинград, провела самые «яркие» годы своего детства, сбрасывая с крыш домов «зажигалки» ─ зажигательные бомбы, начинённые то ли термитной смесью, то ли напалмом, помогая отрядам МПВО.
Каждую бесконечную ночь она боялась, что в город ворвутся «люди в сером».
***
─ Сынок, а помнишь, я рассказывала: дядя Коля твой, брат-то мой покойный, всё в Крым меня звал? ─ изредка вздрагивающие пепельного цвета пальцы то и дело поправляли салфетку на столе, ─ На наши места детства… А я ещё ему всё говорила: Да какой, мол, Крым? Это уже другая страна, кому мы там нужны? А вот ведь как всё повернулось…
─ Мам, а как вы в Крым-то попали и когда? Что-то я не припомню… Ты, вроде, не рассказывала…
─ Ну как же… Вот аккурат после войны… Нас, с Рязанской области туда переселяли… Там посёлок ещё был около моря… И улица ещё Рязанская ─ специально построили ─ помню, была…
Оттуда, помнится, через Феодосию нас везли…
На станции тогда ещё обокрали, когда в товарном вагоне ехали. С сундуками же волочились, со всем скарбом, с пожитками… А их и обчистили: одежду, иконы…
Как-то на станции ещё буржуйка у нас упала, я обожглась шибко. Ладно хоть, не сгорели…
Голодно было, хлеба нет, картошки нет…
Вот, спасались как, значит… Едет телега через посёлок с картошкой, а мы бежим за ней по грязи, спотыкаемся, падаем, тычем палкой с гвоздем в картошку-то… Что упало ─ подбираем с дороги…
Добрый-то возница, бывало, припускал лошадь, чтоб трусцой, телега тряслась, а картошка сама падала…
А злой ─ бывало ─ и кнутом нас, да по лицу иной раз…
Как-то вот набрала я корзинку целую картошки, несу домой довольная, хоть и грязная вся. Знаю, что мать ругать будет. Воды-то горячей нет. Так и то лихоимцы последнюю корзинку с едой у меня, маленькой, отобрали…
По домам ходили, где пасеки держали. Патоку просили. Бывало, сжалится кто сердобольный, дадут банку. Так мы палец в банку макали и облизывали: ничего вкуснее в жизни не пробовала. Как-то, помню, палец облизанный отморозила, пока домой шли: боялась, дурёха, варежку испортить…
На Сиваш за солью ходили, помню… Морем его называли.
─ А как посёлок-то назывался? Посмотрю хоть на карте, ─ нутром слыша, как куда-то вглубь ухнул многотонный кусок льда, расцарапав стенки холодом.
─ Да не помню я. Пятидесятые годы, начало самое… Вот дед твой только вернулся с опозданием с фронта… Надо Галину сестру спросить: она-то тогда в четвёртом классе была, постарше, должна помнить, а я ж в первом только… ─ уголки сухих губ безнадёжно опустились.
─ Мам, да как она вспомнит, она уж и видит плохо и не слышит… Меня-то едва узнаёт. Район-то хоть какой?
─ Не помню я… Давно это было…
Уронила морщинистое лицо в дрожащие руки.
***
Я нашёл потом на карте. Посёлок Урожайное, Советского района.
Улицы Рязанской уже нет.
© Серж Малов, 2025