Часть первая. Завязка. Холод и огонь.
Город чужой. Окраина. Договорились через приятеля: переночуешь у его родственницы. Вдова. С редким именем Наталья. На вид около сорока лет, но с прекрасной фигурой, излучающей тепло.
Я приехал затемно, прямо с вокзала, немного уставший и озябший. По оконным стеклам стучал ноябрьский дождь. Хозяйка встретила меня спокойно, без лишних реверансов. Комнатушка - крохотный пенал. Как чулан, который использовали для жизни. Стены облуплены, окно - деревянная рама, из которой дуло так, будто форточка открыта настежь. Тепло, видно, давно было забытой роскошью.
Она двигалась по этой тесноте, легко и свободно, как в своем мире. Изящные и уверенные движения. А сама хозяйка - полная, крепкая. Никакой худобы, которую сейчас модно носить. Плотное, настоящее тело, излучающее тепло.
Халат. Байка. Цвет, кажется, вишневый. Запахнут был небрежно, и когда она наклонялась, чтобы поставить тарелку, я видел начало глубокой ложбинки. На ногах черные чулки. Я заметил их, когда она перешагивала через мой чемодан. Длинные, полные ноги. Они не прятались, они были выставлены напоказ. Вкусно. В моем вкусе.
Сели ужинать на кухне, которая была чуть теплее комнаты. Наталья предложила выпить водки, чтобы согреется. Я не отказывался. И быстро почувствовал, как начало гореть мое лицо, а тепло от желудка быстро начало распространяться по телу.
- Сильно замерзли, да? - Она улыбнулась уголками рта. Улыбка, которая обещала чуть больше, чем просто хозяйское участие.
- Есть немного, - говорю. - Квартира у вас... с характером.
- А я сама такая, - ответила, не меняя тона. Налила себе еще. Четвертая рюмка. Не морщится. Глотает легко.
Мы говорили о ерунде. О работе, о приятеле. Но за каждым словом - напряжение. Она смотрела прямо. Долго. Я видел, как свет от лампы играет в ее глазах. В них не было кокетства. В них была какая-то стальная усталость, которая внезапно могла смениться огнем.
Я ловил ее жесты. Вот она поправила волосы - рука полная, с мягкими запястьями. Вот потянулась за солонкой - халат натянулся на груди. Объем. Власть объема. Казалось, что она специально движется так чтобы разгулялась моя фантазия. Мне стало жарко, несмотря на сквозняк. Водка разогнала кровь. Но дело было не только в водке.
- Ну, что ж. Пора. - Она встала. - Вам, значит, на полу. Извините, кроватей больше нет. Я сейчас постелю.
Одеяло. Не очень толстое. Подушка. Бросила это на линолеум, рядом со своей кроватью.
- Спокойной ночи.
Часть вторая. Основное действие. Власть воли.
Улеглись. Темнота. В комнате пахло не стиральным порошком. Пахло женщиной. Тяжелый, теплый запах.
Я ворочался. Пол. Холод. Спина. Мне стало казаться, что в квартире не просто холодно, а что воздух стал густым, ледяным, как вода. Я попытался свернуться калачиком. Не помогло. Сорок минут. Час. Терпеть больше не мог.
Тихонько поднялся и на цыпочках прошел мимо ее кровати, невольно бросив взгляд на хозяйку. Она лежит, как статуя. Спит, что ли? Курить. Затянуться крепко. Надеялся согреться изнутри.
Вышел в коридор. Запах табака резко рассекает холодный воздух. Стою. Думаю. Вернуться ли на лед?
И тут голос из комнаты:
- Замерзли?
Тихий голос. Проснулась. Наблюдала.
- Да есть немного, - говорю. - Зуб на зуб не попадает.
- Ну, идите ко мне. - Пауза. - Только, слушайте меня внимательно. Не приставать. Случайностей не хочу. Я собой дорожу. Будете приставать - сразу выгоню. Поняли?
Понял. Не дурак. Плевать на уговор. Согреться. Сейчас только это имело значение. Войти в тепло. В этот живой огонь.
Снял свитер. Забрался. Кровать узкая. На краю.
Лег рядом. Через ее тонкую ночную рубашку - жар. Она была печью. Натопленной, гудящей. Я придвинулся чуть ближе.
- Так. Не давите.
Она повернулась спиной. Прижалась плотно. У моего живота - те самые бедра. Объем. Мягкость, которая не обманывает. Она не была мягкой в душе, но тело - это была щедрая земля. Невольно прижался всем корпусом.
- Мы же договорились! Вы возбуждены. Я чувствую.
- Я не деревянный. - Глупое, честное оправдание. - Я просто греюсь.
Тепло, идущее от нее. Сладкий запах. Немного пота, немного меда, немного духов. Дикий коктейль. Я пытаюсь обнять. Руки сами тянутся, ищут место. Нашел, вот она. Грудь. Полная и горячая.
- Нет сил. Пойми. Ты ведь тоже хочешь. Я же чувствую. - Шепчу ей в затылок.
Она заворочалась. Злится. Но не отстраняется. Только бубнит. Как заезженная пластинка.
- Может, и хочу. Но не могу. Надо владеть собой. Мы люди, а не скоты. Я пустила тебя только чтобы ты не замерз. У меня есть свой мужчина. А тебя, чужого... Не могу.
Я понимаю, что это - не страх. Это - принцип. Железный. Что-то, что она решила для себя. И не подвинется. Ни на миллиметр.
- С ума сойду от желания. Это же вредно. Вредно так для женщины - воздерживаться. Подумай.
Последний, жалкий аргумент. Мужской. Физиологический. Против ее воли.
- Не жмись. Все равно ничего не выйдет. Я своему верная. «А тебя как волевого мужчину уважать буду», - говорит. Звучит почти издевательски. Как приговор.
Я отступил. Слегка. Стал просто греться. Лежал, чувствуя, как внутри меня кипит и остывает желание. Уважать? Вот еще. Унизил. С ее точки зрения. Я сдался.
Часть третья. Неожиданная развязка. Цена уступки.
Сон пришел. Не крепкий, но тяжелый. Как забытье. Проснулся - ее уже не было.
Солнце. Слабый свет сквозь грязноватое окно. Я лежу один. Кровать пуста. Но тепло, которое она оставила, еще держится.
Вышел. Она уже на кухне. Завтрак. Тишина. Она в том же халате. Но теперь он наглухо запахнут. Застегнут, будто броня. Бледная. Холодная. Смотрит куда-то мимо. Ночь для нее закончилась. И не существовала.
Позавтракали молча. Кофе горячий, крепкий. Я поблагодарил. Сказал, что скоро уезжаю.
- Счастливо, - кивнула.
Ни слова о ночи. Ни одного.
Я ушел. С вокзала - в поезд. Устроился. Поезд тронулся. Я достал сигареты. И в кармане пиджака что-то нащупал.
Клочок бумаги. Не мой. Чужой. Она положила. Когда? Пока я одевался? Или пока спал?
Развернул. Крупный ровный почерк. Женский. Написано одно слово.
«ДУРАК»
Вот. Вот и все уважение. Вся верность. Вся воля.
Стена, которую она возвела, оказалась не крепостью. А приглашением к штурму. Она хотела, чтобы я нарушил. Чтобы я взял. С ее слов: «Мы же люди, а не скоты». Но в этом «не скоты» был подтекст: хотя бы один из нас должен был себя проявить.
Она дала шанс. Дважды. Первый - пригласила. Второй - сказала «нет» с таким нажимом, чтобы услышать «да» в ответ. Но я отступил. Поверил в ее «любовника» и «волю». Поверил.
Поезд набирал ход. Я скомкал бумажку.
Выслушай женщину. И сделай наоборот. Клише. А на деле - правда, от которой мороз по коже. Она дорожила собой. Но она хотела, чтобы он ценил ее больше, чем ее глупые, громкие слова.
Я думал о ней всю дорогу. О ее горячем теле и ее ледяной воле. И о записке. «ДУРАК». Это было не оскорбление. Это был итог.