Вы знаете, вот Зощенко Михаил Михайлович в окопах Первой мировой войны просидел 3 года. Из вольноопределяющихся дослужился до штабс-капитана, командира пехотной роты на передовой, заместителя командира батальона. Был награжден солдатским Георгиевским крестом за храбрость, был награждён аннинским темляком к офицерской шашке за храбрость, был неоднократно ранен и травлен газами. И никогда ничего не говорил о своём военном прошлом!
И вдруг оказывается по прошествии многих лет, что Ремарк, который писал вообще без всяких художественных изысков и амбиций. Ремарк, отсидевший свои два с половиной года в окопах, ушедший на войну пацаном-школьником. Ремарк, который написал книгу, мгновенно прочитанную всей Германией – «На Западном фронте без перемен». Вот Ремарк остается жить.
Как обычно, Веллер лжёт. Германский писатель Эрих Мария Ремарк родился 22 июня 1898 года, был мобилизован, когда ему исполнилось 18 лет, и провёл в окопах только полтора месяца. Он попал на фронт 17 июня 1917 года, а 31 июля 1917 года был ранен осколками гранаты и до конца войны находился в госпиталях и тылу.
Советский писатель Михаил Зощенко о своём военном прошлом писал неоднократно. Например, уже на первых страницах повести «Перед восходом солнца» читаем:
«Осенью 1914 года началась мировая война, и я, бросив университет,
ушел в армию, чтоб на фронте с достоинством умереть за свою страну, за
свою родину. Однако на войне я почти перестал испытывать тоску.
Она бывала по временам. Но вскоре проходила. И я на войне впервые
почувствовал себя почти счастливым. Я подумал: отчего это так? И пришёл к мысли, что здесь я нашел прекрасных товарищей и вот почему перестал хандрить. Это было логично.
Я служил в Мингрельском полку Кавказской гренадерской дивизии. Мы очень дружно жили. И солдаты, и офицеры. Впрочем, может быть, тогда мне так казалось. В девятнадцать лет я был уже поручиком. В двадцать лет — имел пять орденов и был представлен в капитаны. Но это не означало, что я был герой. Это означало, что два года подряд я был на позициях. Я участвовал во многих боях, был ранен, отравлен газами. Испортил сердце. Тем не менее радостное мое состояние почти не исчезало».
Далее много интересных подробностей фронтовой жизни:
«Нервы
Два солдата режут свинью. Свинья визжит так, что нет возможности перенести. Я подхожу близко.Один солдат сидит на свинье. Рука другого, вооружённая ножом, ловко вспарывает брюхо. Белый жир необъятной толщины распластывается на обе стороны. Визг такой, что впору заткнуть уши.
— Вы бы её, братцы, чем-нибудь оглушили, — говорю я. — Чего же её так кромсать.
— Нельзя, ваше благородие, — говорит первый солдат, сидящий на свинье. — Не тот вкус будет.
Увидев мою серебряную шашку и вензеля на погонах, солдат вскакивает. Свинья вырывается.
— Сиди, сиди, — говорю я. — Уж доканчивайте скорей.
— Быстро тоже нехорошо, — говорит солдат с ножом. — Крайняя быстрота сало портит.
С сожалением посмотрев на меня, первый солдат говорит:
— Ваше благородие, война! Люди стонут. А вы свинью жалеете.
Сделав финальный жест ножом, второй солдат говорит:
— Нервы у их благородия.
Разговор принимает фамильярный оттенок. Это не полагается. Я хочу уйти, но не ухожу. Первый солдат говорит:
— В Августовских лесах раздробило мне кость вот в этой руке. Сразу на стол. Полстакана вина. Режут. А я колбасу кушаю.
— И не больно?
— Как не больно? Исключительно больно… Съел колбасу. «Дайте, говорю, сыру». Только съел сыр, хирург говорит: «Готово, зашиваем». — «Пожалуйста», говорю… Вот вам, ваше благородие, этого не выдержать.
— Нервы слабые у их благородия, — снова говорит второй солдат.
Я ухожу.
Атака
Ровно в двенадцать ночи мы выходим из окопов. Очень темно. В руках у меня наган.
— Тише, тише, — шепчу я, — не гремите котелками.
Но грохот унять невозможно. Немцы начинают стрелять. Досадно. Значит, они заметили наш маневр. Под свист и визг пуль мы бежим вперёд, чтобы выбить немцев из их траншей. Поднимается ураганный огонь. Стреляют пулеметы, винтовки. И в дело входит артиллерия.
Вокруг меня падают люди. Я чувствую, что пуля обожгла мою ногу. Но я бегу вперёд. Вот мы уже у самых немецких заграждений. Мои гренадеры режут проволоку. Неистовый пулеметный огонь прекращает нашу работу. Нет возможности поднять руку. Мы лежим неподвижно.
Мы лежим час, а может, два. Наконец телефонист протягивает мне телефонную трубку. Говорит командир батальона.
— Отступайте на прежние позиции.
Я отдаю приказ по цепи. Мы ползем назад. Утром в полковом лазарете мне делают перевязку. Рана незначительная. И не пулей, а осколком снаряда. Командир полка, князь Макаев, говорит мне:
— Я очень доволен вашей ротой.
— Мы ничего не сделали, ваше сиятельство, — сконфуженно отвечаю я.
— Вы сделали то, что требовалось. Ведь это была демонстрация, а не наступление.
— Ах, это была демонстрация?
— Это была просто демонстрация. Мы должны были отвлечь противника от левого фланга. Именно там и было наступление.
Я чувствую в своем сердце невероятную досаду, но не показываю вида.
В саду
Перед балконом дачи — красивая клумба со стеклянным желтым шаром на подставке. Убитых привозят на телегах и складывают на траву возле этой клумбы. Их складывают, как дрова, друг на друга. Они лежат жёлтые и неподвижные, как восковые куклы. Сняв стеклянный шар с подставки, гренадеры роют братскую могилу. У крыльца стоят командир полка и штабные офицеры. Приходит полковой священник. Тихо. Где-то далеко рявкает артиллерия. Убитых опускают в яму на полотенцах. Священник ходит вокруг и произносит слова панихиды. Мы держим руки под козырёк. Могилу утрамбовывают ногами. Водружают крест.
Неожиданно приезжает еще подвода с убитыми. Командир полка говорит:
— Ну, как же так, господа. Надо было бы вместе.
Фельдфебель, приехавший на телеге, рапортует:
— Не всех сразу нашли, ваше сиятельство. Эти были на левом краю, в лощине.
— Что же делать? — говорит командир.
— Разрешите доложить, ваше сиятельство, — говорит фельдфебель. — Нехай эти полежат. Может, завтра будет ещё. И тогда вместе захороним.
Командир согласен. Убитых относят в сарай. Мы идём обедать».