Я хочу поговорить о таком интересном явлении, как «авторское поощрение», которое может видоизменяться, но в своей сути остаётся непреклонным: это способ выделения самим писателем одного, двух, трёх или нескольких персонажей, которые от него получают какое-либо благо или наказание. Наверняка вы предполагаете, что, когда писатель создаёт текст (будь то роман, повесть или рассказ), он определённо выступает в роли демиурга собственного мифа. Как характерно для всякого мифотворца, у него есть любимчики, отверженные и нейтральные персонажи, к каждому из которых у него собственного особое отношение.
Что такое литературное «благо»?
Под «благом» понимаются не только более хорошие навыки, способности или даже суперсилы, но и большее количество сюжетного и эпизодического времени (например, второстепенный герой вдруг получает право голоса или определённое время для рассказа своей истории без лимита и участия других героев в этом повествовании, как «помех»). Более того, «благо» может выражаться в исцелении или прощении, если, например, герой травмирован и в конце концов, спустя череду трудностей, он получает наконец долгожданный покой, исцеление или принятие какой-либо трагедии, которая терзала его душу и сердце. То есть «авторское поощрение» — это всегда игра на чувствах самого писателя к определённому герою, поэтому чаще всего для читателей «авторское поощрение» недоступно для обнаружения, поскольку, если мы говорим именно про более интеллектуальные формы «благ», то они будут расцениваться как часть архитектоники или просто особенность повествования.
Мои «авторские поощрения» в романе «Lacrimosa»
Если вы подписаны на мой блог, то, думаю, вы уже поняли, что в «Lacrimosa» есть три основополагающих героя — это Дима Громов, Матвей Соколов и Рома Шпицберг. Однако, учитывая мой напор в препарировании личности Матвея Соколова, может показаться, что весь этот роман посвящён ему. На деле же это абсолютно не так, и более того, вся его трагичная история — это просто лишь предыстория для текущих событий в романе. На деле роль Матвея изначально была намного меньше, и в целом, когда он появился как персонаж, он должен был выполнять вообще другую функцию, что у него не было даже имени — была только фамилия Соколов — и я долгое время не могла собрать его единый, цельный образ, хотя сперва это мне играло на руку, поскольку я могла открыто конфликтовать с Димой через Матвея. Но чем больше я погружалась в личность Матвея и его жизнь, тем тяжелее мне даётся какое-то реально конфликтное и серьёзное столкновение, потому что я не воспринимаю Матвея в той форме, в которой он хочет казаться миру. Но это мы забежали вперёд, начну с самого начала.
Роман «Lacrimosa» — это приквел романа «Вопреки». В нём рассказывается о Диме Громове (Дэматтиусе Укконене), отце Лёши Громова и главном герое романа «Вопреки». Роман простирается на 23 года, начиная с 17-летия Димы. Изначально концепт заключался в том, чтобы рассмотреть, как рос Дима как личность, и добавить сопутствующих героев (понятное дело, невозможно было бы обойтись без Лёши, который является неотъемлемым дополнением Димы, но остальные персонажи задумывались просто как маркеры определённых периодов жизни Димы, недоступные в романе «Вопреки»).
Но здесь уже было первое препятствие: я не знала точную должность Димы, чтобы начать собирать этот пазл из геров. Когда я писала роман «Вопреки», я знала, что Дима вовсе не бизнесмен — это его игровая модель для мира и у него существует своя легенда — но я никак не могла придумать, кем же он может быть в спецагентском мире, которому принадлежит. И в какой-то момент я поняла, что, будучи по образованию врачом-психиатром, Дима должен как-то использовать весь свой потенциал, но при этом он не должен лечить людей, поскольку в романе «Вопреки» Лёша упоминал, что папа никогда по профессии не работал. Поэтому я отталкивалась от психиатрии и методом тыка нашла очень интересную дисциплину — психолого-психиатрическая экспертиза в области риск-ориентированного поведенческого анализа. Такая экспертиза используется в криминалистике, в судебно-юридической практике и, в общем-то, во всём, что связано с противодействию преступному миру, а последнее как раз было основной линией для дальнейшего углубления в романе «Lacrimosa», поскольку ещё при написании романа «Вопреки» я знала, что Дима с этим миром связан как непосредственный представитель закона. Так Дима в романе «Lacrimosa» и стал медиатором-профайлером. Его основной должностью была медиация на переговорах с преступниками, а профайлинг (вне медиации) использовался когда не требовалось выезжать на место и пытаться наладить контакт с преступниками. Как профайлер он не участвовал в допросах, но оценивал поведение задержанного, и на основании его оценки уже строились дальнейшие обвинения.
Второе препятствие: будучи психиатром, я понимала, что он не может просто так попасть в мир спецагентов, а значит мне надо было придумать кого-то, кто к этому миру принадлежит. Я понимала, что вариантов входа в этот мир у Димы ровно два:
- или Диму разглядят как исключительно талантливого в академическом плане. Но этот вариант мне казался скучным изначально и не соответствовал личности Димы, поскольку он не ботаник, а у него очень интуитивное восприятие медицины, что позволяло ему не заучивать специально информацию, чтобы понимать. Соответственно, я понимала, что его академические таланты могут оценить здраво, но к нему явно не будут подбираться с точки зрения обучения, однако в моём видении именно медицинский институт должен быть стартовой площадкой для его дальнейшей интеграции.
- или Диме кто-то помог без его запроса. Этот вариант казался мне идеальным, ведь я уже придумала, что ректор не просто ректор, а «серый кардинал»😅
И здесь как раз-таки начинается череда авторских поощрений, поскольку, что фигура ректора, что Матвей изначально были даже без имён.
Авторское поощрение Матвея Соколова №1: Имя
Да, авторским поощрением было имя! А я вас предупреждала, что это не просто примитивные суперсилы, как могло бы показаться🤪
С Матвеем, мне кажется, можно миллион этих поощрений выделить, поскольку Матвей действительно изначально выступал как набор функций. Когда я его придумала — а как я уже рассказывала, он возник вообще просто из побочного диалога, который я написала экспромтом — тогда у меня не было героев, которые могли быть причастны к этому диалогу в других моих художественных текстах, кроме Димы. И, соответственно, Матвей возник у меня сперва как «майор Соколов». Причём изначально его фигура ассоциировалась почему-то с Северусом Снейпом — как по образу (он должен был быть мрачным), так и по цинизму. Но я понимала, что это лишь верхушка айсберга, и под всем этим напускным лоском должно скрываться какое-то очень либо раненое, либо более красочное ядро.
Я начала углублённо анализировать личность Матвея, и нашла максимально противоречивые черты личности и характера, которые выглядят алогично для внешнего наблюдателя, но при этом вполне органично сплетаются внутри него. Будучи прямолинейным холериком-спецагентом, Матвей в то же время — ранимый, чуткий и трогательный человек, который абсолютно искренне заинтересован в качестве жизни как своей жены, так и своего лучшего друга, и который пишет своей жене нежные лиричные песни.
Твои глаза, как звёзды в небе ночном
Светят мне путеводным огнём
Сквозь тишину и непогоду дней
Я слышу голос твой полный тепла и надежды своей.
Припев: О, Ангелина, ты словно ангелом сошла с небес
О, Ангелина, мне мир стал словно шар чудес
О, Ангелина, не властна надо мною и сама судьба,
О, Ангелина, я люблю тебя! Только тебя!
Ты океан, ты солнце, ты мой маяк
Рассветом что освещает и кромешный мрак
Каждый твой взгляд, каждый твой жест я в душе берегу
Пока я рядом с тобой - я никогда не умру
Припев.
Тебя красивей нет на свете, душа твоя словно весна
Ты так прекрасна и очаровательно нежна.
Моя душа мне шепчет: ангел,
А сердце вторит: мой ангел, Ангелина
А сердце вторит: ты - моя судьба
Припев.
Хочу чтобы навечно твой облик милый
Остался бы со мной, мой ангел, Ангелина.
Мне времени не страшен бег рядом с тобой
Лишь дай ответ: моею станешь ты женой?
Но чтобы это всё уживалось в одном «сосуде» - Матвею нужна была трагедия. То есть, я никогда бы не отказалась от того события, которое произошло с его женой Ангелиной; но в качестве поощрения я понимала, что в долгосрочной перспективе он должен получить избавление от своей боли, то есть от скорби, и начать хотя бы нормально жить. Он не должен постоянно каждый день убиваться из-за произошедшего, обвинять себя и жить под экзистенциальным гнётом вины, поскольку объективно я понимала, что Матвей не упустил бы возможности её защитить. Другой вопрос, что ему просто не хватило на это времени.
И вот уже раскопав столько, я всё ещё обращалась к нему как майор Соколов и не могла никак получить единый образ в голове, а только тезисный набор трагедий и фактов, пока я ему наконец не придумала имя! У меня было ровно четыре имени, которые я была готова ему дать и которые бы меня устроили в сокращённой форме и в своём сочетании с его фамилией. Это были имена Матвей, Роман, Лев и Максим. Льва и Максима я отмела практически сразу, поскольку мне они не понравились, и переключилась на то, что ректор — лучший друг — должен его называть либо как-то дружески, либо хотя бы просто по имени. У меня был очень долгий выбор между Матвеем и Романом, но на мой выбор повлияла, наверное, самая незначительная деталь: я просто первым сократила имя Матвея в уменьшительно-ласкательную форму Мотюша, и поняла: вот оно! Именно так и должны к нему обращаться близкие люди. И в момент, когда я осознала, что циничный для окружающих майор Соколов — это Мотюша в приватной беседе, я испытала настоящий ка-тар-сис, поскольку у меня просто сложился в голове целостный образ, которому не хватало этой последней детали. И плюсом это был идеальный выбор для ректора, который будет звать его Мотюша, просто потому, что они лучшие друзья. И на самом деле это правда: Рома на протяжении всего романа «Lacrimosa» по полному имени обращается к нему очень редко, и зовёт его либо Мотя, либо Мотюша. Когда я получила этот авторский катарсис, хотите верьте, хотите нет, но в ту же минуту он просто преобразился, и дальнейшее раскрытие его личности далось мне с особой лёгкостью, поскольку я нашла её основу.
Авторское поощрение Матвея Соколова №2: Сюжетная нагрузка
Следующее авторское поощрение для Матвея заключалось в том, что он получил практически половину сюжетной части романа, и, несмотря на то, что повествование ведётся от лица Димы, у Матвея есть обширные интерлюдии с повествованием о нём от лица рассказчика. Это, наверное, самый яркий маркер поощрения в моём творчестве, когда герой получает столько сюжетного времени.
Причина, по которой я выделила ему столько эпизодов, проста: Матвей оказал на Диму наибольшее влияние и априори заслуживает награды. Мой принцип таков: кто обижает Диму — получает от меня неодобрение, а кто помогает (даже если иногда дает отпор) — получает «лайк», потому что Дима — мой самый любимый герой из всех созданных. Читатели часто сомневаются в этом и думают, что я его ненавижу, ведь я постоянно помещаю его в ситуации, где человек должен сломаться окончательно. Но Дима не ломается. Эти испытания — доказательство моей любви: я даю их, зная, что только он с ними справится. Психологически он, пожалуй, даже сильнее Матвея.
Авторское поощрение часто остается незаметным, и то, что читатели принимают за плохое отношение в случае Димы и моих книг, на деле - наличие у героя авторского иммунитета. В моем мире убить Диму невозможно, просто потому что это мой творческий каприз. Но со временем такая защита и авторский приоритет распространился и на Матвея, который тем самым заслужил все более масштабные интерлюдии. И, кстати, что интересно, у меня есть и другие симпатичные мне герои, но ни один из них не дотягивает до уровня моей привязанности и благосклонности, как эти два.
Авторское поощрение Матвея Соколова №3: Прощение самого себя
Следующее авторское поощрение, самое важное для Матвея, ожидало его в финале романа — это прощение от Ангелины. Матвей сразу назначил себя виновником трагедии, хотя объективно его вины в этом не было, и высшей точкой его страдания был тот факт, что Ангелина не явилась к нему. Он воспринял это как отказ в прощении, как последний и самый верный знак того, что жена, умирая, его возненавидела. Я хотела изменить эту токсичную установку и дать Матвею исцеление при помощи Димы.
Спустя десять лет, впустив Диму в своё сердце и начав безоговорочно ему доверять, Матвей решается рассказать о том, что случилось и как он прожил годы после её гибели. Этот разговор стал первым кирпичиком в фундаменте его принятия: той же ночью ему приснилась Ангелина со словами «Ну как ты мог думать, что я тебя не люблю? Я любила тебя всю жизнь! Ничто не может повлиять на мою любовь.». Для Матвея это символ прощения и высшая форма авторской награды, так как Ангелина уничтожает корень его травмы — то самое чувство вины, которое он нес в себе десятилетиями. С точки зрения психиатрии — это прекрасный сдвиг: произошла расконсервация скорби и Матвей перешел от токсичного, разрушающего горя к чистому чувству печали и, наконец, смог ступить на путь принятия.
Авторское поощрение Ромы Шпицберга №1: Имя
Желание дать герою имя возникло импульсивно — так же, как это было с Матвеем — мне попросту надоело называть его «ректором» или «лучшим другом Матвея». У меня есть творческая привычка: я глубоко анализирую личности своих персонажей с помощью нейросетей, предлагая ии роль психоаналитика, чтобы достать все скелеты наружу. Но в какой-то момент искусственный интеллект начал путаться в моих ответах, особенно когда я вводила информацию параллельно о Диме, Матвее и безымянном «друге». Тогда мне стало ясно: без имени мы далеко не уйдём.
Я рассуждала так: раз Матвей для близких — это Мотюша, то и его друг должен иметь соответствующее, мягкое уменьшительно-ласкательное имя. Так как они вдвоем выросли в детском доме, причём с ярко выраженными ролями в их отношениях (Матвей — защитник по натуре, а значит, рядом с ним должен быть не лидер, а человек, которого нужно оберегать, а домашний мальчик), то имя друга должно было задать его характер сразу. Идеально подошло имя Рома, ведь оно легко трансформировалось в «Ромашку», которое отлично позиционировало героя героя: флегматичного, простого, эфемерного, но готового быть с тобой до последнего. Роме во многом повезло: львиную долю детских психологических травм и наказаний от воспитателей принял на себя Матвей, просто потому что не мог промолчать, как Рома, в ответ на откровенную несправедливость. Впрочем, свой долг Рома впоследствии вернул сполна, когда ввёл в жизнь друга Диму.
Авторское поощрение Ромы Шпицберга №2: Психиатрический эксперимент с элементами гениальности
Изначально я не планировала раскрывать личность Ромы так же глубоко, как Матвея, полагая, что его влияние на жизнь Димы ограничится лишь фактом знакомства. Я ошибалась: присутствие Ромы в судьбе Димы не закончилось и, пожалуй, не закончится никогда. Поэтому моим авторским поощрением для Ромы стало осознание его истинной роли. Будучи лучшим другом Матвея и талантливым психиатром, он должен был стать «серым кардиналом», действующим в интересах всех: Матвея, Димы и окружающего мира. Именно Рома придумал «метод триггера» — способ психотерапии, при котором человек погружается в свою травму, чтобы переработать её, когда наблюдая за семнадцатилетними страданиями друга после убийства Ангелины, Рома понимал уже однозначно: это абсолютный тупик. Решением стал Дима. Да, по отношению к самому Диме это было неэтично — его внедрили как «антипод скорби» без его ведома, но с условием, что за такую терапию Дима окажется единственным и прямым подчинённым легендарного спецагента Матвея Соколова (что на деле невероятная привилегия), а его амбиции, которым будет тесно в кабинетной психиатрии, по мнению Ромы, будут полностью удовлетворены масштабом.
«Метод триггера»
Зная друга досконально, Рома придумал то, на что не был способен обычный врач-психиатр: соединил все болевые точки Матвея в одном человеке. Он выбрал студента, который был мужским отражением Ангелины внешне, и прямым шансом на повторное отцовство для Матвея, будучи младшего того на 20 лет. Поскольку Ангелина погибла беременной и они с Матвеем ждали сына Рому, то по мнению Ромы-старшего Дима при положительной терапии триггером должен занять место этого гипотетического сына. Помимо внешности, Рома учёл и пугающее сходство судеб. Маму Димы тоже звали Ангелина, она тоже была художницей (Ангелина Громова — живописцем, в отличие от Ангелины Соколовой — реставратора) и так же трагически погибла, пожертвовав жизнью ради сына.
Преимуществом же был темперамент Димы. Рома понимал, что Матвею — яркому холерику — необходим взрывоопасный тандем, чтобы растормошить того от безразличия, и взаимодействие с похожим по характеру человеком не сработало бы. Дима же — меланхолик, полная и эффективная противоположность. И также приятным дополнением были академические таланты Димы. Рома, будучи ректором и лектором на кафедре Димы на протяжении восьми лет наблюдал за ним, объективно считая его лучшим выпускником, интеллектуально равным Матвею.
Но для начала этой неортодоксальной терапии Роме нужен был повод от Матвея, причём, чем ближе Дима был ближе к выпуску из ординатуры, тем сильнее Рома боялся не успеть его подключить. Но судьба была на его стороне и в один из дней, когда Рома был в гостях у Матвея, тот пожаловался, что ему навязывают студентов с целью «клонирования» легендарного спецагента Матвея Соколова. Жалуясь, Матвей даже и не думал, что подписывает «контракт с дьяволом» и у лучшего друга есть план с блестящим студентом. Зная упрямство друга, Рома расставил ловушки: заявил, что Матвей «не выдержит его характера» (а бросать такой вызов Матвею опасно — он из принципа сделает всё, чтобы не проиграть), и рассказал о родителях Димы, особенно уделив внимание его маме. Однако был один фаталистический фактор, который даже Рома не мог предугадать. Много лет назад, будучи молодым спецагентом на миссии в Финляндии, Матвей помог подняться шестилетнему мальчику, упавшему с самоката на набережной Хельсинки. У мальчика была выразительная внешность: голубоглазый кудрявый блондин с нехарактерно серьёзным для ребенка взглядом. Этим мальчиком был Дима. Спустя двадцать лет, увидев его в институте, Матвей остолбенел: воспоминание мгновенно вернуло его в прошлую жизнь, когда Ангелина была жива, а его сердце не заледенело от скорби. Эта случайность и сыграла решающую роль в успехе терапии Ромы.
Хотя и Рома не получил своё место в сюжете через традиционные интерлюдии, он всегда будет рядом с Матвеем, готовый подставить плечо.
«Авторское наказание»
Авторское наказание, как и поощрение, — вещь условная и часто незаметная для читателя. Но в моем мире есть градации. Если у моего любимого героя, Димы Громова, есть вечный «авторский иммунитет» (любое зло в его сторону карается, а добро поощряется), то его отец всегда оставался для меня фигурой исключительной. Это самый мерзкий персонаж из всех, кого я когда-либо создавала, потому что даже у самых отъявленных антагонистов я нахожу крупицы человечности, но здесь я упиралась в глухую стену. Он был настолько аморален для меня, что я пять лет не могла дать ему имя! Он существовал в тексте как обезличенная функция зла, хотя я и пыталась примерить на него имена Севери или Ной, но они отторгались самой сутью персонажа. Пока зло оставалось безымянным механизмом, чья единственная цель — причинять боль моему любимому герою, я защищала себя психологическим блоком, не позволяя себе ни капли сочувствия.
Всё изменилось, когда я начала работу над приквелом, где этот герой должен предстать не просто как функция-отец, а как молодой мужчина со своей историей. Вчера, совершенно внезапно, этот пятилетний блок рухнул: я поняла, что его зовут Люциус (напоминаю, что Дима - финн и его настоящее имя Дэмматиус, поэтому «Люциус» органично вписался в этот нарратив). Выбор этого имени пропитан глубокой, почти «чернушной» иронией и филологическим смыслом. С одной стороны, Lucius переводится как «свет» или «благодать» (от лат. lux), что создаёт мощнейший контраст с его внутренней тьмой — приём, известный как антономасия наоборот. С другой стороны, фонетическая и семантическая близость к Люциферу мгновенно возводит персонажа в ранг архетипа: это Падший Свет, источник тьмы, который должен был стать защитой и светом для сына, но стал его личным демоном.
Как только Зло обрело имя, оно перестало быть обезличенным. И здесь, как я и опасалась, возникла дилемма: вместе с именем пришло понимание мотивации, а следом — предательские мысли о жалости и прощении, которых не было при роли «функции», участь которой незавидна и не требует сочувствия.
Но здесь сразу дам вам совет, как опытный писатель, важно понимать фундаментальный принцип: дать имя и историю — не значит простить. Это значит исследовать логику зла, чтобы антагонист в приквеле был убедительным, он должен быть не картонным злодеем, а личностью со своей, пусть и исковерканной, правдой.
Почему я, как автор, не могу найти в нем человечности, несмотря на наличие у него имени? Потому что корень его ненависти к сыну иррационален и страшен. Всё началось 31 декабря, когда Ангелина и Люциус были в загородном отеле, где хотели встретить Новый год вдвоем, в последний раз перед тем, как их жизнь изменится рождением первенца, но неожиданно для них у Ангелины начались схватки раньше запланированного. Ждать медиков они не стали, решив, что доехать до ближайшей больницы будет быстрее, но из-за стресса и спешки на обледенелой трассе машина перевернулась. Целый час Ангелина истекала кровью и плакала, но не от боли, а от ужаса, что ребенок не двигается. Когда скорая пробилась через пробки, то вердикт был один: спасти можно только кого-то одного. Ангелина выбрала сына мгновенно, даже не дослушав врача, а Люциус, отделавшийся ссадинами, не знал об этом решении, так как оно было принято в машине скорой, куда его в состоянии шока не пустили. Для Люциуса мир рухнул в тот момент, когда врачи вынесли ребёнка, а его жена перестала дышать. Он оттолкнул сына с криком, полным отчаяния и обвинения, ведь для него в эту секунду Дима стал не сыном, а убийцей любимой женщины.
Ситуацию усугубила и генетика - Дима родился копией матери: те же кудрявые светлые волосы, те же голубые глаза, тот же характер, в нем не было ни черты от отца. А чем больше Дима рос, тем больше сходство проявлялось в пугающих мелочах, которых Дима не мог видеть и копировать, превращая для Люциуса жизнь с сыном в пытку, где он каждый день должен был видеть призрак погибшей жены в теле её «убийцы». Для Люциуса каждый взгляд на сына — это пытка, напоминание о том, кого он потерял, и о том, кто, по его мнению, в этом виноват.
До пяти лет Люциус, при поддержке матери Ангелины (Амелии), еще пытался быть отцом, но после её гибели в очередной аварии (которую Люциус наблюдал воочию), его переклинило окончательно: он утвердился в мысли, что Дима притягивает смерть. С этого момента начался период холодной, расчётливой ненависти: хотя Люциус и выполнял формальные отцовские функции (возил в школу, ходил на собрания, покупал дорогие вещи), эмоционально он уничтожал сына. Любое проявление любви со стороны маленького Димы — будь то объятие или слова «Папочка, я тебя люблю» — вызывало у Люциуса физическое отвращение и ужас. Трагизм был в том, что Дима, несмотря на насилие, отчаянно тянулся к отцу, и даже намеренно вел себя плохо, лишь бы получить внимание — пусть даже в виде порки. В детской картине мира Димы существовала иррациональная сцепка: отец — это последняя живая связь с мамой, если он не будет получать внимания от отца, то связь с мамой пропадёт окончательно.
Таким образом, имя «Люциус» стало ключом к глубине. Оно позволяет мне, как автору, сохранить мой иммунитет к любимому герою и ненависть к антагонисту, но при этом наделить Зло объёмом, показывая анатомию его падения, но это ни в коем случае не индульгенция. В исследованиях, посвящённых антагонистам (например, работы В. Я. Проппа о функциях персонажей или Дж. Кэмпбелла об архетипах), показано, что самый убедительный антагонист — это тот, чья логика цельна внутри его системы ценностей.
Ирония их трагедии к тому же в том, что Люциус считает Диму «убийцей» из-за бредовой проекции, а взрослый Дима считает Люциуса «убийцей» из-за реальной вины в аварии с Ангелиной, что создаёт зеркальный психологический тупик, который невозможно разрешить ни одному из них. Они существуют в двух параллельных мирах, в каждом из которых другой является абсолютным злом.
Подводя итог, авторское наказание или поощрение — это эффективный инструмент вмешательства в сюжет, необходимый каждому писателю. Чем лучше и глубже вы оцениваете мотивы и внутренний мир своих героев, тем эффективнее сможете применить такие методы воздействия!