©
Данное произведение не рекомендуется к прочтению лицам младше 18 лет.
Часть 44. Ночь бегства и юмора под беленькую.
Василий как бы нехотя раздражённо продолжил. А у самого на лице читалось нестерпимое желание скорее дорассказать и дело с концом:
— Вот когда я тройку бандитов шустро уложил наповал, я так рванул с места, что те четверо, которые были чуть поодаль от меня, опомниться не успели, как меня и след простыл. Я так бежал, сломя голову, и так шуровал ногами, что не чувствовал земли под своими ногами. Складывалось у меня такое ощущение, что я не бегу, а лечу, как двухмоторный самолёт, так низенько-низенько от поверхности земли.
Я даже не припомню, когда в последнее время так шустро удирал. Только в далёком детстве, когда лазил в сад за яблоками в барский сад. Я тогда так же бежал с дикой скоростью от сторожа, который пальнул в меня из ружья дуплетом, заряженным солью, в мой мальчишечий зад. Выстрел из ружья мне дал такое ускорение, что соль, летевшая в область моего удирающего зада, не смогла меня догнать.
— Ты как греческий гомеровский бегун.
— Не знаю и не видел, как он бегает шустро. Но вряд ли он меня мог догнать.
Я так бежал, как ураганный ветер, подбадривая себя придуманным на ходу двустишием: — Нас не догонят, нас не догонят, а догонят — хрен возьмут. Как говорится в таких случаях, ветер в харю, я х…!
— А затем я так шустро на горочку вбежал и вниз так с горочки со всей своей дури как п…!, где еще затем кувыркнулся и покатился кубарем, как колобок, вниз по снежному склону. Чуть своей водочкой с астраханской селёдочкой не похвастался.
— И превратился ты, Василий, не в колобка, который от дедушки и от бабушки утёк, а в снеговика. Вот тогда эти бандюги из подворотни точно не узнали бы тебя в таком снежном обличии и пробежали бы мимо.
— Эти бандиты точно узнали бы меня, Серафимыч! Как пить дать, — он начал тоже подыгрывать Туманову.
— Почему же так думаешь, Василий? У тебя была бы такая снежная маскировка, да хрен два узнали бы тебя.
— У меня не было красного носа, который мы делали в детстве из большой красной морковки для снеговика.
— А ты бы расстегнул ширинку штанов и вытащил свою морковку… Ну а после перевернулся бы кверху ногами, вот тебе и красный нос… Как говорится, здравствуй, жопа, Новый год!… Эхе-хе-хе!
Оба начали угарать со страшной силой над таким остроумным предложением Туманова.
Василий продолжил излагать своё состояние после своих акробатических кувырков:
— Когда же я встал на ноги, меня штормило, как на палубе корабля. Затем, собрав все силы в один кулак, снова побежал. Я чувствовал, как бандиты дышали мне в спину и орали мне вслед с угрозами и проклятиями в мой адрес. Но тщетными были их усилия догнать меня.
— Кто же мог догнать тебя, такого антилопу гну! Как говорится в таких случаях, у страха глаза велики. А они творят чудеса, когда жизнь весит на волоске и не так побежишь… Бандиты бежали за тобой и думали, не догоним, хоть согреемся. Кхе-хе-хе.
— Это точно! Бежал же я, как гончая собака с языком на плече. Редкие ямщики от удивления, когда я их обгонял с дикой скоростью, ломали себе шеи и пытались меня догнать.
— Догнали?
— Хренушки! Куда им до меня!…
— Чувствовал ты себя, Василий, в этот момент, как король орловских рысаков по кличке «Крепыш». Знаменитый знатный был рысак, сколько выиграл заездов и не сосчитать… Да на тебя, Василь, нужно делать ставки на ипподроме.
— Разумеется!…
— Всегда будешь первым на финише. Переплюнешь знаменитого рысака «Крепыша» по наградам. Я же на тебе разбогатею… Тьфу, мы оба разбогатеем, и начнётся такая житуха…
— Серафимыч! Раскатал губу, закатай обратно.
— Ладно, проехали, Василий, продолжай п…! Мели, Емеля, твоя неделя. Кодама мяльсь, стама и кяльсь (какие мысли, такая и речь).
— Ну, так вот, какая произошла незадача. Мимо навстречу нам бегущим проезжал на свою беду извозчик на лихом жеребце. Та банда смекнула, что меня уже не догнать, и вот-вот мой след простынет, тут же тормознули извозчика, выкинули его из его же саней.
А сами же прыгнули туда разом, друг на дружку, развернули жеребца, и, дав кнута под зад жеребцу, погнались за мной следом, с улюлюканьем, визгами и криками, размахивая руками с большими ножичками.
— Да уж, картина маслом, художник здесь Суриков отдыхает со своей картиной «Взятие снежного городка».
Василий Серафимович решил блеснуть своим талантом во всей своей красе перед неискушённым Василием и прочитать ему своё собственное стихотворение, как раз на злобу довольно забавной погони. Вот так бывает, его озарит внезначай ни с того ни с сего, хоть язык прикусывай. Не зарывать же свой поэтический дар, если рифмы сами по себе прут наружу со всех щелей. Особенно, когда он выпил с лихвой.
— Мне по ходу твоего рассказа пришли поэтические строчки. Так сказать, «Муза» пришла на ум. Как накануне говорил Сергей Есенин.
— Походу к тебе белочка пришла на старческий твой ум по имени «Муза»: если белку видишь в стенке — не пугайся, это глюки! Уха-ха-ха.
— Умеешь ж ты, Василий, опахабить мои поэтические строчки, которых ты даже ещё не слышал.
— Каку вижу, каку слышу, где из сердца сами рвутся незабвенные слова. Не из этой ли оперы?
— Засунь свой язык себе в жопу! — Кхе-хе-хе.
— Ну, не могу же я засунуть свой язык себе в задницу! Ведь там уже у меня и шило, и работа, и мечты о светлом будущем коммунизма. Уха-ха-ха.
— Какая же ты холера!
— От старой холеры только и слышу! Да читай же свои стихи побыстрей, а то завянут.
— Кхе-хе-хе. А чё им вянуть-то моим стихам, они же не любовь и не помидоры!?
И тут же Туманов с пылу с жару прочитал новоиспечённые свои стихи:
— И с визгами и криками – аля-улю цёрат…
А мы разбойники, разбойники,
Мы горячий народ и безжалостный.
А в руках мы держим длинные ножички,
Мы над жертвой парим на санях, как вороны.
Вот сейчас догоним, и тогда пощекочем
Все твои рёбрышки раз, два, три, четыре.
И кто-то будет здесь покойничком…
Но Василий не стал жертвой насилия,
Так как бегал не хуже того лихого рысака Крепыша.
Его след затерялся в закоулках ленинградских двориков,
Прибежал в кочегарку Туманова целёхонький
С пол-литрой, с водочкой в руках… во как!
— Ну, как тебе мои стихи, Василий? — Туманов спросил его, как критика, так как хотел услышать хвалебный отзыв в свой адрес, но вместо этого услышал обратное.
— Я смотрю, ты облысел от своего большого ума…Уха-ха-ха.
— Есть такое дело. Я вот умнею, а тупые только блеют. Кхе-хе-хе.
— Полысел ты, Серафимыч, не от большого своего ума, а от своего ехидства и неуместных колкостей в мой адрес.
— В моих шутках-прибаутках в твой адрес нет никакого злорадства. Ты только шибко не обижайся на меня, Василий. Я только добавляю и вношу ясность, чтобы твой рассказ не был таким скучным.
— Вот был бы ты на моём месте, тебе не пришлось бы скучать. Старый ты хрен, и угольная твоя душа. Уха-ха-ха.
— Я не собираюсь становиться на твоё место. Место было занято тобой. У меня нет никакого большого желания занимать за тобой очередь. Кхе-хе-хе.
Василий, усмехнувшись, продолжил:
— Вот когда я бежал, то думал всю дорогу бросить бутылку, может, отвяжутся. Но решил дотянуть до последнего. Решил так для себя: будет что будет, пропадать, так с музыкой. Как в той народной поговорке: «Семь бед — один ответ».
— Ты всегда, Василий, ищешь приключений на свой зад. Чуть жадность не сгубила фраера.
— Я не в такие передряги попадал, Серафимыч! И всегда выходил сухим из воды.
И чтобы бежать ещё быстрей, я на ходу выпрыгнул из валенок, схватил их в левую руку, а в правой держал пол-литра водки, и в шерстяных носках побежал дальше.
— Хорошо, что из штанов не выпрыгнул.
— Я с радостью выпрыгнул бы из своих штанов, если бы они мне мешали бежать.
— Если бы ты, Василий, выпрыгнул из своих штанов, ты сделал бы большую ошибку.
— Почему?
— Твой зад сверкал бы в потёмках ленинградской улицы, как задние фары автомобиля, а это был бы ориентир, за кем бежать. Уха-ха-ха!
Василий, смеясь, продолжил:
— А вот лихой жеребец был не дураком и смекнул, кто к чему. Почувствовал, что хозяина нет в санях, а им управляют какие-то сумасшедшие разбойники с большой дороги. И, как конёк-горбунок, дал ходу в другую сторону. Это меня и спасло от верной погибели.
— Дрессировал, наверное, хозяин свою лошадь на такой случай от угона ворами.
— Всё может быть. Лошади - ведь умные твари, всё понимают, а вот сказать не могут. Вот я здесь цел и невредим, с пол-литрой водки в придачу.
— Хороший рассказ, любо-дорого было послушать тебя, Василий. Не каждый рассказчик в подробных деталях расскажет такую трагикомичную историю со счастливым концом.
— Вот истории конец, а кто слушал — молодец. И пьёт сейчас мою беленькую.
— Понял твой намёк, Василий, уже наливаю.
Дворник Василий внимательно присмотрелся к лицу Туманова и заметил, что на его лице с правой стороны, на которой он спал, в кожу лица въелась соль, крошки от хлеба, мелкие частицы от яичной скорлупы, которые были разбросаны по всей столешнице.
В таком обличии Василий Серафимович походил на рябого, у которого были проблемы с кожей.
Воспользовавшись подходящим моментом, он с подковыркой спросил:
— С какой стати ты, Серафимыч, стал рябым и конопатым?
Туманов с лукавой улыбкой потряс головой, ответил задорной частушкой:
— Конопатого лопатой,
А рябого кочергой.
Я надену кофту рябу,
Рябую-прерябую.
Кто с милёнком рядом сядет,
Морду покарябаю.
Опцы! Апцы!
Помидоры, яйцы!
Я б частушки дальше пел,
Да устали пальцы…
— Молодца! — Но у тебя лицо не только стало рябое от крошек хлеба и соли на твоей правой стороне, но оно ещё у тебя, как у корочки наседки в яичной скорлупе… Уха-ха-ха.
Туманов не дальновидным образом ответил:
— Вылупился только что!
Василий только и ждал этого момента и тут же колко съязвил:
— Гадким утёнком!? — Уха-ха-ха! — Не жди у своей печи, не превратишься ты, Серафимыч, в белого лебедя! — Уха-ха-ха! — Тут к бабке даже не ходи.
— Ты куда-то не туда тянешь свой базар-вокзал, как в той басне: лебедь, рак и сука… Кхе-хе-хе.
Василий, не расслышав, переспросил: — Что, на вокзале привокзальные суки раков продают? Щас этот речной продукт, ох, как в большой цене…
— Ты глухая тетеря! Есть такая басня Крылова «Лебедь, рак и щука».
— И в чём загвоздка в этой басне?
— Каждый из этой живой твари тянет одеяло на себя.
— А причём здесь я?
— Я-я, — передразнил Туманов, в шутку добавил: — Головка ты от патефона!
— А ты от граммофона!
— Тогда мы с тобой братья по разуму, только один слишком тормозит, а у другого мозги не на педали тормоза. Уха-ха-ха!
Василий, ухмыльнувшись, постучал рукой себе по животу, спросил:
— У тебя есть чем закусить?
— Опомнился, Василий, когда мы уже почти всё выпили. Кхе-хе-хе.
— Аппетит приходит во время хорошей выпивки. Уха-ха-ха.
Тем временем Туманов сгрёб рукой все крошки со стола, образовалась маленькая горка вперемешку крошек хлеба, яичной скорлупы и соли, с грустью в голосе он констатировал:
— Остались только одни крошки от нашего застолья с Сергеем Есениным.
Василий посмотрел с грустью, сказал:
— Да уж, не густо, воробью на один клювик, — посмотрел внимательно на лицо Туманова, добавил: — У тебя в бороде остались крошки, которые в рот не попали.
Василий Серафимович правой рукой помацал по своей бородке, схватил пальцами рук крошку хлеба, что была покрупней, с улыбкой на лице сказал:
— Крошка моя, я по тебе скучаю, — и положил крошку от хлеба себе в рот, разжёвывая, затем добавил: — В приметах говорят, что в крошках остается женская и мужская сила.
— А у нас говорят другое про мужскую и женскую силу, слухай, намедни услышал новый анекдот:
Мужик зашёл в кабак на огонёк. Вдруг видит одну милую девушку.
На ней красное платье, декольте, и вся она такая растакая, расфуфыренная. Он к ней подходит, кладёт руку на задницу и говорит: — Слышь, моя красавица, когда я вижу красное, я становлюсь быком!
— Да-а-а… Надо же, какое совпадение, а я когда вижу золотой червонец, становлюсь коровой!
Оба посмеялись над актуальным анекдотом, где в жизни всё продаётся и всё покупается. А жизнь откровенно над всеми смеётся.
Туманова привлекли внимания лежавшие на лавке валенки Василия, которые сохли у печи.
— Василий Батькович! А чё у тебя один валенок ворует, а другой валенок караулит? Один валенок будет короче другого, и цветами они разные. Аль валенщик был пьян? Или ты валенки перепутал впотьмах?
— Правильно подметил, Серафимыч. Но ты не угадал ни с этим, ни с другим. Эти валенки из заморских стран будут.
— Это когда же ты успел попутешествовать по Европе?
— Это наш героический русский солдат всегда путешествует по Европе по крайней необходимости.
— Это какая же такая необходимость?
— Мы же с тобой, Серафимыч, эту историческую тему подымали.
То полякам наваляем по мордасям, то французам, то германцам, ну и другим супостатам, которые приходят на нашу землю, чтобы пограбить наш народ. Вот так и приходится нашему солдату выдворять непрошенного гостя до самой двери его дома. Если, конечно, вражина успеет убежать целым и невредимым от русского штыка. Так и путешествует наш солдат по всей Европе.
— А ты здесь причём? Ты чё, тоже промахал в солдатской шинели всю Европу?
— Мой прадед и дед воевали.
— А почему один валенок белый, а другой серый?
Как в той песне:
— Жили у бабуси два весёлых гуся.
Один белый, другой серый….
— Да, поизносились у каждой пары по валенку, вот и ношу из каждой пары, что мало-мальски целы остались.
— Я же подумал грешным делом, что твои деды инвалидами пришли.
— Все мои героические деды пришли на своих двоих.
— Теперь понятно…
Василий встал из-за стола, подошёл к лавке у печи, на которой лежали его валенки, взял их в руки и снова сел за стол напротив Туманова.
— Вот этот правый валенок, что белый, принёс мой прадед Гаврил Петрович с военного похода в Швейцарию под командованием Александра Васильевича Суворова. И было это аж… — Василий почесал свою репу, тем самым заставил серое вещество вспомнить, сказал: — Если мне не изменяет память, в аккурат в 1799 году. А левый валенок, что серый, принёс тоже мой прадед Степан Петрович с похода во Францию под командованием генерала Раевского Николая, когда вошли 31 марта 1814 году в их столицу.
— Вон оно как! Значит, твои прадеды на двух войнах побывали?
— Если хочешь знать, то у моего прадеда Гаврила Петровича вся грудь в крестах. — Василий резанул правой рукой по своей груди, опускаясь всё ниже и ниже по самое не балуй…
Василий Серафимович опустил глаза, где закончилась рука Василия, и от удивления сказал: — Во как! — затем поговоркой добавил: — Как говорится, лучше грудь в крестах, чем голова в кустах. И какого чина он был?
— Начал служить Гаврил Петрович в Семёновском полку с нижнего чина рядовым, ну, а закончил сержантом.
— Значит, младшим чином пришёл?
— Угу!
— Значит, эти валенки трофейные. Снял с убитого? Или раненого? Или вещевой обоз захватил?
— А хрен его знает. История об этом умалчивает.
— Ну-ка, Василий, дай мне свои валенки.
— Держи! — Василий протянул оба своих валенка Туманову.
Василий Серафимович взял в свои руки валенки.
Затем он, задумавшись, глядя на валенки, вслух спросил:
— Где твой хозяин?
— У этих заморских хозяев валенок давно кресты сгнили.
Туманов, смотря на валенки, подытожил: — Но ты не пленный, ты трофейный, ты трофейный…
Затем, как мастер-валенковальщик, похвалил:
— Добротно свалены валенки, коль до сей поры носишь.
— По великим праздникам родные носили эти заморские валенки. Ну, и передавали их из поколения в поколение друг другу. И вот мне подфартило поносить их. Может, эти валенки не прохудятся, детям останется их донашивать.
Василий Серафимович встрепенулся и как заправский поэт начал читать стихотворение.
— Мой противник, в кровавой смертельной агонии,
Не зови понапрасну сестёр милосердия.
Дай-ка лучше согрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей.
Ты не плачь, не стони, ты не маленький,
Ты не ранен, ты просто убит русским солдатом в бою.
Дай на память сниму с тебя валенки.
Нам еще наступать предстоит на француз
Через снежные Альпы Швейцарии.
— Какие же красивые стихи ты мне прочитал, Серафимыч. Аж слезу пробило у меня, — Василий стряхнул ладонью скупые слёзы со своего лица.
Туманов поднёс один валенок к себе близко к лицу, с брезгливостью на лице запричитал:
— Фу-фу-фу… У тебя из валенка такой пошёл нехороший тошнотворный запах, что, понюхав, можно угореть, как в бане… Василий, ты когда последний раз ноги мыл? А ну-ка, быстрей держи свои валенки обратно, а то вырвет меня ненароком.
Василий взял в руки свои валенки, положил их рядом собой на лавку:
— Расскажу тебе, Серафимыч, поучительную историю. Как-то раз мой кум Валентин Петрович остался у меня дома ночевать после пьянки-гулянки. Легли мы оба на печке спать. И вот только я заснул, услышал через сон, как Валентин дал большого храпака. Храпел он так громко и протяжно, как твой паровоз без остановки, аж стены дрожали дома.
Ну, я его раз тряханул. Вроде заткнулся. Затем через какое-то время опять начал свою песню о главном. Ну, я ему свой валенок к морде положил, он враз заткнулся.
На следующее утро вскочил Валентин, как ошалевший, трясёт головой, фыркает, как лошадь и говорит мне:
— Выпил всего ничего, а голова трещит, как будто ведро выпил без закуски.
После этого случая он перестал храпеть.
— Вот что твой валенок животворящий делает, — кхе-хе-хе, — Василий Серафимович вспомнил арамейскую, достаточно практичную шутку для воина, который храпел и мешал спать другим:
— В армии солдатские портянки тоже творят чудеса, — Уха-ха-ха.
Туманов затянул хмельным голосом очень популярную в народе частушку и пошёл в пляс.
— Валенки да валенки,
Ой, да не подшиты стареньки,
Нельзя валенки носить,
Не в чем к миленькой сходить.
Валенки, валенки,
Эх, не подшиты стареньки,
Валенки да валенки,
Эх, не подшиты стареньки.
Ой, ты, Коля, Коля, Николай,
Сиди дома, не гуляй,
Не ходи на тот конец,
Ох, не носи девкам колец.
Валенки да валенки,
Эх, не подшиты стареньки.
Валенки, валенки.
Чем подарочки носить,
Лучше б валенки подшить.
Валенки, валенки,
Эх, не подшиты стареньки.
Валенки да валенки,
Эх, не подшиты стареньки.
Суди, люди, суди, Бог,
Как же я любила,
По морозу босиком
К милому ходила.
Валенки да валенки…
— Когда я в первый раз услышал эту частушку на граммофоне в 1911 году в исполнении петербуржской певицы Нины Дулькевич, мои ноги сами пошли в пляс.
Туманов снова пустился в пляс, запев частушку:
— Ух, ты, ах, ты!
Все мы алконавты!
С голодухи выпить тянет,
Наливай мой собутыльник…
— Дельное предложение подсказал. Дай-ка, я тебя поцелую! Родной ты мой, Серафимыч!
— Давай, Василий, без телячьих нежностей… Вот свою бутылку расцелуй и будь этим счастлив… Кхе-хе-хе.
— Я обмызгаю своими губищами её родимую, — Василий взял в руки бутылку водки со стола, и посмотрел влюблёнными глазами на неё родимую, которая согревает душу, но и приносит головную боль…
И, расплывшись с улыбкой на лице, выдохнув с иронией, сказал:
— И тогда она станет потная, как женщина… Ты любишь тёплую или холодную водку?
— Конечно, холодную водку, но в тёплой компании. Кхе-хе-хе.
— Молодца! И правда, а чё её целовать, она же не баба, её пить надо… Давай налью на посошок и дело с концом.
Василий налил остатки водки из бутылки, затем они хлопнули по рюмашке на посошок.
Туманов снова затянул частушку:
— Кодаса, да кодаса, валенкас аф кодаса,
Ой, цёрась, горясь, горясь,
Не найду я валенказень,
Опа, да опа, да жаренные раки,
Приходите девки к нам, мы живем в бараке,
С холодным пивом будем запивать жареные раки.
Василий с лукавой многозначительной улыбкой спросил:
— Вот первые строки песни я таки не понял?
— Эта же та самая частушка «Валенки да не подшиты стареньки».
— А, чё частушка такая короткая?
— Мордовский язык не слишком объёмный, без лишнего словоблудия. Как говорится, краткость — сестра мордвы!
— Ты, Серафимыч, п…! Как Троцкий!
— Эхе-хе-хе… Ты, Василий, в моём глазу соринку видишь, а в своём глазу бревна не замечаешь. Уха-ха-ха.
— Мы с тобой, как два валенка пара, один чёрный, другой белый, и оба отменные развесёлые сказочники для взрослых. В сказках ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок…
Оба посмеялись от души. Когда-то великий классик Тургенев сказал: «В смехе есть примиряющая и искупляющая сила — и если не даром сказано: „Чему посмеёшься, тому послужишь“, то можно прибавить: что, над кем посмеялся, тому уж простил, того даже полюбить готов».
Туманов после ухода дворника Василия подкинул угля в топку печи и лёг спать на кушетку, и в полудрёме перед сном прочитал стихотворение:
— Старик с мороза вносит в дом
Охапку дров продрогших.
В сенях, о кадку звякнув льдом,
Возьмет железный ковшик;
Водой наполнит чугунок,
Подбросит в печь полешки.
И станет щелкать огонек
Каленые орешки.
Потом старик найдет очки,
Подсядет ближе к свету,
Возьмет, как любят старики,
Вчерашнюю газету.
И станет медленно читать,
И разбираться в смысле,
И все событья сочетать
В особенные мысли.
Василий Серафимович ещё не знал, что этот день принесёт ему трагическую весть, и что его жизнь кардинально изменится, разделившись на до и после…
Продолжение следует.