Не могли бы вы рассказать нам о том, что вы сейчас пишете, и как это связано с де Кирико?
Жаль, что моя книга «Меланхолия» до сих пор не вышла на английском, но это можно исправить. Это своего рода кулон к «Ностальгии», опубликованной 30 годами ранее. Если я когда-либо и писал что-то близкое к совершенству, так это «Меланхолия». Я её очень люблю, хотя это была книга скорее, взрывная наружу, чем взрывная вовнутрь: она так и не имела большого успеха. Мне в ней нравится всё. Мне нравится, как я там строю фразы. Думаю, это самые красивые фразы, которые я когда-либо писал.
«Меланхолия» глубоко вдохновлена де Кирико. Всё началось с его картины, которую я, кажется, видел на выставке сюрреализма в венской Альбертине 15 лет назад, когда жил там. Меня заинтересовала одна картина, которую я так и не нашёл ни в одном каталоге. На ней была изображена коробка шоколадных конфет, обёрнутых в разноцветную фольгу — зелёную, розовую, серую и так далее. Она была прекрасна. Это была коробка шоколадных конфет, но так красиво расписанная. В детстве — наверное, все дети в мире так делают — я разглаживал обёртки ногтём и держал их между страницами книги. У меня их были сотни.
Увидев эту картину, я никогда не думал, что напишу книгу, основанную на этом мотиве, но в моем подсознании он развился в целую образную систему «Меланхолии». То, что я делаю сейчас, я иду дальше — не только следую за де Кирико, но и за сюрреалистами. Я думаю об авторе «Impressions d’Afrique» и «Locus Solus» [Реймон Руссель], а также о таких художниках, как Дельво и, конечно же, Магритт. Это мир, в который я люблю погружаться. Мне нравится воссоздавать то, что населяло мои сны, мои страхи, мои галлюцинации. На данный момент я написал несколько текстов — скажем так, длинных рассказов. Мой любимый объем — около ста страниц. Именно тогда я нахожусь в лучшей форме. Я закончил несколько из них и начал другие, и, если мне захочется, я передам их моему издателю в Бухаресте, чтобы он сделал книгу.
Вы считаете себя сюрреалистом?
Нет, я не сюрреалист и не постмодернист, как меня иногда называют. Я — это я. Мне не нравятся ярлыки. Когда я начинаю книгу, я не думаю: «напишу сюрреалистический текст». Но я очень любопытный человек. Я всё время читаю. Я хочу знать всё о мире, в котором мы все родились, не зная почему, я хочу прочитать каждую книгу, побывать в каждом мире. Меня привлекают странные вещи, потому что, когда вы называете что-то странным, это означает, что в тюремной стене есть трещина — щель, через которую можно сбежать. Странность — это не просто привлекательный образ; это - щель. Сюрреалисты тоже интересовались этим: сверхъестественными совпадениями, которые показывают, что наш мир не такой, каким кажется.
Меня также интересуют теории заговора — не потому, что я в них верю, а потому, что мне нравится исследовать кроличьи норы. Когда я пишу, я следую своему сердцу и исследую свои собственные странные и сложные кроличьи норы. Возможно, если проживу достаточно долго, я наконец напишу настоящую книгу о себе. До сих пор я лишь кружил вокруг настоящего Картэрэску.
Вас никогда не пугает такая пылкость ваших фанатов? Когда они обращаются к вам, чувствуете ли вы, что вам приходится играть какую-то роль?
Нет. Я очень замкнутый человек. У меня почти нет общественной жизни — 2-3 друга, моя семья, и это всё. Мне не нравится быть окружённым почестями, оцененным «народом» или остановленным в супермаркете за автографом. Мне не нравится эта сторона «профессии». Я не персонаж; наоборот, я антиперсонаж, как рассказчик в «Соленоиде». Часто мне даже стыдно быть писателем. Я часто думаю, что был слишком [колеблется] конформистом. Я слишком много раз говорил «да», когда надо было сказать «нет».
Я всегда соглашался с теми, кто считает сам процесс публикации компромиссом. Во всяком случае, я считаю , что это компромисс. Я всегда считал, что настоящий писатель должен писать только для себя. Именно поэтому я не люблю называть себя писателем. Я предпочитаю слову «писатель» слово «автор», которое не столь конкретно.
Мне не нужны фанаты. Я не знаю, что делать и что говорить при встрече с ними. Но ничего страшного. Я продолжаю жить в этом ужасном мире. Должен сказать, что я очень шокирован и напуган тем, что сейчас происходит в нашем мире.
Чем конкретно?
Всем тем, о чем мы все знаем. Политическая ситуация сильно ухудшилась за последние 5 лет, особенно за последний год. Для меня это почти невыносимая атмосфера. Я могу лишь надеяться, что конец света не наступит слишком рано, и что мои дети, мой внук и вся молодёжь получат возможность прожить долгую, прекрасную жизнь без тирании и надзора.
Во время президентских выборов в Румынии в мае вы открыто заявляли о своих проевропейских взглядах. Политическая активность всегда была частью вашей жизни или лишь недавно стала ощущаться как необходимость?
Я считаю себя обычным человеком. Я ненавижу любые экстремистские взгляды. В политических взглядах я центрист, либерал в широком смысле. Я считаю демократию наименее плохой из всех плохих систем. Я всегда выступал за права человека, достоинство, равенство и сочувствие к «обездоленным», тем, кто не имел возможности полноценно развиваться как человек.
Ваш роман «Теодорос» повествует о тирании и насилии. Как вы думаете, воспримут ли современные читатели его более политизировано, чем вы предполагали?
Стержень моей книги — амбиции, воля к власти. Люди становятся тиранами не потому, что хотят лучшей жизни, больше денег, больше машин, больше домов; они хотят возвыситься над всеми остальными. Некоторым это удаётся, и они становятся чудовищными созданиями, порабощающими других. К сожалению, сегодня мы видим всё больше подобных деятелей.
Tеодорос — архетип тирана. Платон писал в «Государстве», что царь — самый счастливый человек, а тиран — самый несчастный, потому что он становится рабом своих рабов. Теодорос — именно такой. Если Бог его не осудит, я его обвиню. Я сделаю это изо всех сил. Он карабкался по грудам трупов, чтобы удовлетворить своё безумное честолюбие. Даже если бы он стал Богом и сел на престол Божий, он всё равно искал бы себе более высокое место.
Считаете ли вы себя амбициозным?
Есть белые амбиции и черные амбиции. С помощью амбиций можно стать монстром, но можно и осуществить свои мечты. Без амбиций — или упорства, или серьезности — трудно достичь того, чего хочешь. Я всегда был очень серьезным человеком и выполнял свои обязанности. Я старался быть хорошим отцом, хорошим мужем, хорошим гражданином — потому что я думаю, что быть таким хорошо. Я также хотел быть хорошим писателем. Здесь, к сожалению, амбиций недостаточно [смеется]. Но они полезны. Я не соревнуюсь с Харуки Мураками, Энн Карсон или Томасом Пинчоном. Я соревнуюсь только с собой — с собой молодым в 30, 40, 50 лет. Он мой главный конкурент, и я думаю, что я ему не ровня.
Некоторые говорят, что художник должен быть безжалостным, жертвуя семьёй и друзьями ради искусства. Вы с этим не согласны?
Вовсе нет. Может, вы мне не поверите, но я уделяю больше внимания тем, кого люблю, чем своим произведениям. Когда мой ребёнок — у меня есть 22-летний сын — был совсем маленьким, я 2-3 года не мог написать ни слова, потому что мне нужно было о нём заботиться. И хотя иногда меня это очень раздражало, я никогда об этом не жалел.
Когда я преподавал в университете, будучи молодым ассистентом, я работал по 6-8 часов в день. Это было очень тяжело. Но, просыпаясь утром, я предпочитал готовиться к лекциям, а не писать. Твой долг перед миром должен быть важнее долга перед самим собой. Я думаю, это правильный порядок, если ты хочешь быть гуманным человеком. В противном случае ты можешь стать гением, который всё разрушает: ты разрушаешь жизнь своей жены, жизнь своих детей, свою собственную жизнь — потому что ты имеешь на это право, потому что ты гений. Я совершенно с этим не согласен. Терпеть не могу таких писателей. Я знаю некоторых писателей, которые делают это без малейшего угрызения совести.
Разве вы не думаете, что эти писатели могли бы ответить: «Я должен создавать эту литературу ради всех в мире — ради искусства, ради моих читателей. Это мой способ попытаться быть максимально полезным другим людям»?
Да, именно так мыслил Раскольников у Достоевского: «Убью старуху — злую старуху, которая ничего не стоит, — ограблю её, а на эти деньги смогу сделать много хорошего». Это абсолютное зло. Это незрелый образ мышления. Другой шокирующий пример — Жан-Жак Руссо - великий педагог, который, тем не менее, отправил всех своих пятерых детей в детский дом. Узнав об этом, как вы можете продолжать читать его педагогические труды?
Если вам нужно писать, вы найдёте время и средства. В конце концов, никто не требует от вас определённого количества книг. Некоторые писатели умирали в 25 лет, как Джон Китс, написавший всего несколько стихотворений. Но вы не пожелаете, чтобы он написал больше; вы пожелаете, чтобы он прожил дольше. В нашей литературе есть трагический пример – талантливейший поэт Николае Лабиш. Он умер в 21 год, но оставил после себя два сборника прекрасных стихов. Такова была его судьба. Другие жили дольше, жили лучше и имели другие условия для творчества. Такова судьба и удача каждого писателя.
Благодаря международному успеху вы почувствовали себя послом румынской культуры?
Я не слишком верю в национальные культуры. Не думаю, что есть что-то настолько специфичное, что даёт нам право считать «румынскую литературу» чем-то особенным. Я считаю, что важны отдельные писатели, а не то, где они родились или на каком языке пишут. Я вспоминаю свой книжный шкаф дома: я не расставляю писателей по странам или языкам.
У меня всего две группы: хорошие писатели и плохие писатели. Писатели, которых я люблю, могут быть инуитами, арабами, голландцами, румынами – кем угодно. Мне всё равно. Должен признаться, 20 лет я не знал, что Марио Варгас Льоса из Перу. Но мне всё равно. Если он был бы из Колумбии, какая разница? Мужчина писатель или женщина? Мне всё равно. Я смотрю на первую страницу и говорю: «Это хороший писатель».
Телеграм-канал "Интриги книги"