Она заметила это утром, когда мыла посуду. Вода была почти кипятком, пар застилал глаза, но тонкая, почти невидимая трещина на ручке керамической чашки вдруг поймала солнечный луч и бросила ему в ответ короткий, колкий блик. Марина замерла, проводя подушечкой большого пальца по шероховатой, предательской черточке.
Мы купили эти чашки всего полгода назад. После того, как в пылу очередного молчаливого завтрака Сергей неловким движением смахнул со стола свою старую, с надтреснутым блюдцем. Тогда это показалось знаком. Новый этап. Попытка начать с чистого листа, с парного сервиза из грубой глины, такого прочного на вид.
— Новая чашка треснула, — её голос прозвучал из кухни ровно, без интонации.
Я дочитывал новостную ленту, отгородившись от утра экраном телефона. «Угу», — буркнул я в ответ, не отрывая взгляда.
Через паузу, тихую и тягучую, как патока, она добавила:
— ...так же незаметно, как и наше терпение друг к другу.
Вот тогда я и поднял на неё глаза. Она стояла в проёме, вытирая руки полотенцем, и смотрела куда-то мимо меня, в окно, где спешили по своим делам чужие люди. В её словах не было упрёка. Там была усталость. Та самая, что копится годами, по капле, как известковый налёт на кране.
— Что это значит, Марина? — спросил я, откладывая телефон. Внутри всё сжалось. Мы давно не говорили «об этом». Гораздо проще было делать вид, что всё в порядке.
— Это значит, что я не помню, когда именно мы перестали слышать друг друга. Когда твоё «угу» стало ответом на мои попытки поговорить. Когда моё «как твой день?» стало для тебя не интересом, а формальностью.
Она подошла к столу и осторожно поставила передо мной чашку, будто бомбу.
— Мы не кричали, не били посуду. Мы просто... перестали. Перестали ждать друг друга с работы, чтобы поделиться новостью. Перестали держаться за руки, когда засыпали. Мы живём в одном доме, но в параллельных реальностях.
Я смотрел на эту трещину. Такую маленькую. Её ведь и не видно, если не присматриваться. Но стоит налить внутрь кипятку — и она пойдёт дальше, глубже, пока чашка не расколется на две части прямо в руках.
— Я помню, — сказал я неожиданно для себя, — как ты смеялась, когда мы выбирали эти чашки. Сказала, что они тяжелые, солидные, как наша зрелость.
— А ты ответил, что они тёплые, — она чуть улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок, которые я давно не видел. — Как будто в руках держишь кусочек застывшего солнца.
Мы замолчали. В тишине было слышно, как за стеной включили дрель, заскулила соседская собака. Обычные звуки обычного дня. А наша жизнь тихо трещала по шву.
— Что будем делать? — спросил я. Не «исправлять её», не «искать виноватого». А «делать». Вместе.
Марина вздохнула и села напротив. Взяла мою руку в свои. Руки у неё были прохладные, от воды.
— Не знаю. Может, попробуем... быть внимательнее? К чашкам. И друг к другу. Может, стоит признать, что трещины — они бывают. И их можно не скрывать, а просто знать о них. И обращаться бережнее.
Я перевернул её ладонь и посмотрел на тонкую линию жизни, пересекающую её. Мы были вместе пятнадцать лет. Мы строили карьеру, растили сына, хоронили родителей, брали ипотеку. Мы прошли через столько всего, а споткнулись о быт, о молчание, о рутину.
— Хочешь, выбросим её? — кивнул я на чашку.
— Нет, — покачала головой Марина. — Давай оставим. Как напоминание. О том, что даже самое прочное нуждается в заботе.
Сегодня вечером я налью в эту треснутую чашку чай. Осторожно, чтобы не обжечься. И подам её ей. И мы, возможно, снова будем сидеть молча. Но это молчание будет другим. В нём будет не пустота, а тихий диалог двух людей, которые решили, что их история стоит того, чтобы быть бережно склеенной. Золотым искусством кинцуги.
Ещё почитать: