Я тут взялась за «Улисса» и решилась вести по этому произведению читательский дневник, чтобы отслеживать, что я поняла. Решила, что буду постить его, вдруг кому-то это пригодится.
Часть 1. Телемах — Нестор — Протей
Эпизод 1. «Телемах»
Как только начинаешь погружаться в текст, сразу понимаешь, что подготовка к “Улиссу” - отличная идея.
Благодаря «Портрету художника в юности» мы уже имеем представление о Стивене Дедале — человеке, который всё время балансирует между грехом и святостью: блудник, мечтающий стать праведником, и праведник, мечтающий стать блудником. Мы также знаем его отношение к происходящему в Ирландии - стране, погружённой в паралич.
Этот образ страны паралича Джойс впервые раскрывает в «Дублинцах», где он показывает духовно и политически застывший мир. В «Улиссе» мы снова сталкиваемся с этой темой.
— Вот символ ирландского искусства. Треснувшее зеркало служанки.
— Я слуга двух господ, — отвечал Стивен, — или, если хотите, госпож, англичанки и итальянки.
— Британской империи, — пояснил Стивен, покраснев, — и Римской святой соборной и апостольской церкви.
В этих словах отражается вся суть ирландской двойственности: страна, зажатая между двумя господами - политической властью Англии и властью католической церкви.
Но помимо политической линии, здесь появляется и библейско-мифологическая тема. Джойс соединяет Библию, «Одиссею» и «Гамлета», видя в них общее: это истории сыновей, ищущих отцов - Иисус и Бог, Телемах и Одиссей, Гамлет и призрак отца.
— Я где-то читал богословское истолкование, — произнес он в задумчивости. — Идея Отца и Сына. Сын, стремящийся к воссоединению с Отцом.
Кроме того, в первом эпизоде особенно заметна театральность повествования: Джойс выстраивает сцены как спектакль, с подробным описанием локаций, света, движений героев. Эта «сценографичность» делает текст визуальным и почти кинематографичным.
Эпизод 2. «Нестор»
Я стараюсь не читать комментарии, пока не напишу дневник, чтобы честно зафиксировать свои впечатления.
В этом эпизоде многое сосредоточено вокруг власти, денег и истории. Наверное, все мы немного Стивен ведь когда владеешь знаниями об исторических событиях (а литература как раз помогает глубже их понять), сложнее безоговорочно принимать чью-то идеологическую правоту.
Интересно, как Дизи говорит, что Стивен не родился учителем, потому что он не умеет “насаждать” нужные идеи, не способен формировать юные умы в заданном политическом направлении.
«Уродлив и бестолков: худая шея, спутанные волосы, пятно на щеке — след слизня. Но ведь какая-то любила его, выносила под сердцем, нянчила на руках... Значит, это и есть настоящее? Единственно истинное в жизни?»
Эта цитата, на мой взгляд, звучит как аллегория Ирландии и её народа. Колумбан - ирландский монах, который, получив всё от своей страны, уезжает проповедовать за границу. Ирландия любит своих детей, как мать, но взрослые, ведомые рвением и амбициями, переступают через неё.
Тема денег и власти звучит в символике сокровищ и раковин:
«Теперь в хранилище золотых запасов... Добро старого пилигрима, мертвые сокровища, пустые ракушки... Толика денег в моем кармане: символы, запятнанные алчностью и нищетой.»
История, традиции, культурное наследие превращаются в «мертвые сокровища» на фоне жажды наживы. Народ готов променять память и страну на деньги - прозрачная аллюзия к политической ситуации Ирландии.
Особенно выразителен момент с цитатой из Шекспира:
«Уж я-то знаю. Если бы молодость знала. Как это там у Шекспира? “Набей потуже кошелек.” — Яго, — пробормотал Стивен.»
Дизи цитирует Яго, персонажа, лишённого морали. Это подчёркивает его внутреннюю фальшь: он ссылается на антигероя, не замечая, что цитирует злодея.
Можно даже провести параллель с библейской историей об Иуде - человеке, который предал Христа за тридцать серебряников. Так и ирландский народ, в глазах Джойса, предал свою страну, отдав её Англии ради выгоды.
Эпизод 3. «Протей»
Этот эпизод стал самым трудным для восприятия - типичный джойсовский поток сознания, без формы и структуры, где мысли, ассоциации и воспоминания сплетаются в единую внутреннюю речь Стивена.
Здесь продолжаются мотивы политического застоя и морального лицемерия:
«Теперь открой глаза. Открой. Постой. А вдруг всё исчезло за это время? Вдруг я открою и окажусь навеки в черноте... Было на месте и без тебя: и пребудет, ныне и присно и во веки веков.»
«Пуповины всех идут в прошлое, единым проводом связуют-перевивают всю плоть.»
«Распад в домах: у меня, у него, у всех...»
Джойс создаёт образ Ирландии как мира распада, где люди теряют связь с корнями, но продолжают искать оправдания.
Параллельно раскрывается мифологическая линия Протея - божества, способного менять облик. Это метафора постоянных превращений и переобуваний Стивена и общества:
«Переодетые, пойманные, сгинувшие — их больше нет.»
Стивен то говорит «он», то «я», словно смотрит на себя со стороны. Его «душа» отделяется от тела - он наблюдатель, не участник.
«Он вытащил увязшие ноги и двинулся назад... Со мной шагает душа моя, форма форм.»
Особенно выразительный момент, когда Стивен смотрит на свои изношенные башмаки - чужие, бывшие в употреблении:
«Он сосчитал вмятины на покоробленной коже, в которой удобно гнездилась прежде нога другого... Каков я есть. Всё или ничего.»
Это символ утраты идентичности: чужая обувь, чужая жизнь, постоянная примерка не своих ролей.
Отсылка к Харуну ар-Рашиду, герою «Тысячи и одной ночи», добавляет тему сладострастия и одиночества - то, с чем Стивен боролся ещё в «Портрете художника в юности».
Любопытно, что у Харуна была сильная мать, влиявшая на его судьбу, и у Джойса тема матери тоже звучит постоянно.
«Гарун-аль-Рашид... У него была дыня, он её поднёс мне к лицу... Таков обычай, сказал он. Входи. Красный ковер расстелен.»
«Вам кажутся тёмными мои слова. Тьма в наших душах... Коснись меня. Мягкая мягкая мягкая рука. Я одинок здесь. О, коснись меня скорее, сейчас.»
Джойс соединяет чувственное, религиозное и философское, создавая внутренний хаос героя.
Наконец, цитата с упоминанием Гвидо из “Декамерона” возвращает нас к мотиву Ирландии как дома-смерти:
«Но придворные, что насмехались над Гвидо в Ор-сан-Микеле, были у себя в доме. В доме... Дыханьями мертвых дышу я живой...»
Здесь Ирландия снова становится кладбищем идей и судеб — местом, где живые дышат прошлым и ходят по костям истории.