©
Данное произведение не рекомендуется к прочтению лицам младше 18 лет.
Часть 43. Медовые пряники для незванных гостей или ночные приключения Василия.
Василий продолжил свой рассказ:
— Когда началась драка, хозяин Кузьмич со своим сыночком Держимордой ничего не предприняли для спасения своего кабака. От них уже ничего не зависело, тут как бы самим остаться в живых и ноги унести по добру по здорову. Смирились они с неизбежным, как говорится в таких случаях: «Сгорел сарай — гори и хата», как в том анекдоте:
Сосед у соседа спрашивает:
— У тебя корова курит?
— Нет.
— Значит, у тебя сарай горит!!!…
Зашухерились они у себя в подсобке, трусливо поджали свои хвосты, да так, что нос высунуть боятся. Типа, моя хата с краю, ничего не знаю. Не беда, что вверх дном перевернут их кабак и побьют посуду, не обеднеют, для них это дело копеечное.
Туманов ради шутки решил придать этой драке большую значимость.
— Кодама шуфтсь, стамот и тарадонза ( какое дерево, такие и ветки). Судя по твоему рассказу, Василий, давно такого побоища не было. Последний раз так бились на льду Чудского озера.
— Кто с кем махался?
— Князь Александр Невский со своей русской дружиной против немчуры поганой. Была эта историческая битва в 1242 году на Чудском озере близ Новгорода.
— Чё не поделили?
— Землю нашу Русскую.
— Дали им земли?
— Ага! Катоть вейхкса эряфонза, а ломантть фкя (у кошки девять жизней, а у человека одна). Дали каждому персональный участок на Русской земле размером два на полтора под землёй. А после догнали и ещё дали…
Да упокой их душу, антихристов, тьфу их, — и брезгливо перекрестил свой рот Василий Серафимович. — Князь Александр Невский тогда сказал: «Кто к нам с мечом придёт, тот от меча и погибнет», на этом стояла Россия и будет стоять.
Василий с недоумением подытожил:
— Ведь до сих пор прут к нам незваные гости. Этим антихристам ссы в глаза, а они — божья роса, — сокрушаясь, продолжил:
— Ох, не учат вражины историю. Ох, не учат!… Сколько раз давали по сусалам и всё равно лезут в наш огород без спросу. Они без наших п…! как без медовых пряников.
У Европы сложилась такая давняя традиция, передающаяся из поколения в поколение, собираться вместе и идти на Россию за нашими медовыми пряниками… Прям за уши их не оттащишь.
Туманов добавил к сказанному:
— Значит, это поколение уже наелось наших медовых пряников, будем ждать следующих нерадивых учеников отведать наши хлеб-соль. Мы же гостеприимные и ещё хлебосольные, накормим досыта и следующее поколение… Мы ждём к себе домой дружелюбного иноземного гостя, и то только по туристической путёвке. Кхе-хе-хе.
— Ага! А недружелюбного гостя в Сибирь с двуручной пилой наперевес. Это при хорошем раскладе. Уха-ха-ха.
Оба хорошо посмеялись над уместной шуткой, в которой была большая доля правды.
— Галя-тапёрша сидела на сцене и видела, что творится внизу в зале. Как говорится, «Высоко сижу, далеко гляжу». Но Галя не осталась в стороне безучастной, а сама лично приняла активное действие в потасовке. Она подстрекала к активным боевым действиям на поле брани не только словом, но и делом.
Чтобы драчунов воодушевить и придать им дополнительные силы, наша Галя то ускоряла, то замедляла темп мелодии, всё зависело от характера боя. Она садилась на клавиши рояля своей костлявой задницей и прыгала на них, как заправская наездница на мужском достоинстве… А опыт у неё был ну очень большой в таких пикантных делах — ого-го-огошеньки…
Галя колотила в экстазе пальцами рук по раскалённым клавишам рояля. При этом ногами жала на две педали, как будто вела гоночную машину на чемпионате мира на Гран-при Европы Франции и Италии, который состоялся в 1925 году. Несколько раз она своей намалёванной мордой проехалась вдоль и поперёк по клавишам, не боясь испортить свой макияж.
Для такого случая можно было пожертвовать своим фейсом, не велика была потеря для неё. Это как умыться студёной водицей для бодрости и поднятия своего боевого духа. С её стороны было какое-то умопомешательство и мракобесие, как будто в неё вселилась нечистая сила.
Галин бешенный пыл могли усмирить только люди в белых халатах со смирительной рубашкой. В неё летели бутылки, тарелки со всякой всячиной, от которых она лихо уворачивалась, как заправский профессиональный боксёр на ринге от ударов соперника.
Звонко билась посуда, бились бутылки о борт крышки рояля, оставляя свежий след отлетевшей краски. При этом она умудрялась с сарказмом и с большим юмором, как в тире, комментировать стрельбу в неё тарелок и бутылок:
— Недолёт!… А тут перелёт!… А здесь мимо кассы!… Мазила х…! И откуда у тебя руки растут, наверное, из жопы!… Да ты косой ещё косее!… Да ты к глазнюку сходи, мазила х…!
И так далее в таком комичном стиле она давала нелестную оценку каждому, кто кидал в неё посудой.
Мужик средних лет в шабол пьяный, шатаясь из стороны в сторону, как на палубе корабля при большом шторме, выцеливал пустой бутылкой из-под водки Галю, как дичь на охоте.
Галя, увидев такую сцену перед собой, не растерялась, с долей юмора подсказала зоркому соколу:
— Чё, мужик, в своих хмельных зеньках увидел двойную мишень и никак не можешь определиться, в какую цель бросить гранату!? А ты кидай на мой голос!…
Голос в голове мужика подсказал другую цель, которая мешала ему сосредоточиться для меткого броска. Он развернулся, и со всей своей дури ударил бутылкой по башке. Этой звенящей башкой был никто иной, как Пискля, который взвизгнул, как будто его бешеная собака укусила за жопу, и рухнул, как подкошенный, на пол.
— Всё, евнух, тебе хана!… — Пора тебе на вечный покой, — с сарказмом пожелал спокойной ночи мужик бальзаковского возраста, отправив Писклю спать, минуя его гарема.
Затем Галя с задором затянула русскую народную:
— Тренируйся, бабка, тренируйся, Галька,
Тренируйся, милая, сизая голубка…
Один из драчунов хотел схватить Галю за левую ногу и выволочь её со сцены. Она умудрилась правой ногой зарядить ему в голову, отправив его в глубокий сон со словами:
— На, получай, сучий потрох!… От моей красивой ноженьки от ушей. И накося-выкуси, — показала фигуру из трёх пальцев.
Затем проблеела, как боевая овца:
— Беэ-беэ-беэ, — при этом она высунула свой очень длинный язык.
Галя с боевым кличем «где наша не пропадала» решила сама преподать урок и, засучив рукава, принялась не замешивать тесто на кухне, не-а… А взяла свою боевую швабру, которая была у неё всегда наготове, и которой она отбивалась от навязчивых поклонников. Хотя ей никакой швабры не надо было брать в руки. Она сама вполне сошла бы за эту швабру…
Она от слов перешла к настоящему делу. Концом швабры, напоминающим букву «Т», она заарканила за шею дерущегося мужика и подтянула его к себе, как заправский ковбой за лассо подтягивает к себе заарканенного боевого коня.
Затем со всей женской дури она вдарила одним из концов деревянной швабры, как молотом, по голове мужика так: бац-бац, — только эхо разнеслось по кабаку. И сразу у пьяного драчуна образовалась ярко-красная шишка с большой кулак. Она сразу охладила пыл горячей головы одного из дерущихся.
При этом она запричитала: — Прости меня, Господи, дуру грешную, — и добавила, обращаясь к лежащему: — Нравится, не нравится, терпи, моя красавица, полежи, отдохни от ратных дел своих.
Галя закрыла крышку рояля и запрыгнула на него ногами, как заправский кавалерист на боевого коня. И снова, засучив у платья рукава по локоть, свистнула двумя пальцами, как хулиганский пацан из подворотни, который гоняет на крыше голубей, со словами: «Бей своих, чтобы чужие боялись!…» и «Умирать так с музыкой!…», затем она лихо исполнила своими каблучками чечётку, потом спрыгнула на пол, где снова открыла крышку у рояля и села на привычное для себя место.
Затем она ударила пальцами рук по остывшим клавишам, где прозвучала задиристая мелодия, и заорала:
— Раз-два-три, уносите жмурика!… Раз-два, кто на Галю новенький?…
Новенького не пришлось долго ждать, им оказался охламон Ванька рыжий по кличке Конопатый. Так сказать, Галя накаркала на свою беду.
Галя встретила дорогого гостя радушно со словами:
— Ой-ой, кого я вижу!?… И кто ж ко мне в гости пожаловал собственной персоной без приглашения. Ба! Да это ты, рыжий конопатый, кто убил дедушку лопатой!…
Ой, касатик ты мой, душегуб ты эдакий, иди ко мне поближе, обогрею и обласкаю тебя, и обниму тебя покрепче, да так, что у тебя захрустят твои рёбрышки в моих объятиях.
Ваня понял, что Галю так просто голыми руками не взять за одно её место… Он взял в руки стул и ринулся на Галю со всей своей яростью и диким рёвом:
— Убью прошмандовку тощую….
Сначала Галя бегала от Ваньки вокруг своего рояля и отбивалась от него шваброй, как Дон Кихот, усмиряя эту бешенную мельницу в руках со стулом. Затем Галя выждала подходящий момент и надавала шваброй по мордасам Ваньке, как нашкодившему коту.
А потом шваброй, как молотом, ударила ему между ног. Ваня сразу выронил стул из рук своих и с болезненным видом на лице закатил глаза. Он заскулил, схватившись руками за свои причиндалы со словами: — Ну ты и су-у-у-ка!… У него зазвенели бубенцы между ног, как у залётной тройки.
И, упав на колени перед Галей, он смотрел на неё с вопросительным знаком. Тут размер молота не имел значения, главное здесь умение точно попасть по шляпке…
Галя посмотрела сверху вниз на стонавшего на коленях Ваньку и с сарказмом подколола:
— Первый раз в жизни вижу, чтобы так и с таким нечеловеческим воем просили бы у меня на коленях моей руки и сердца… А где цветы?… А где шампузик?… Ах, нету! Ну тогда не обессудь меня, придётся мне тебе отказать, такому страстному жениху, как ты, Ваня! Я не буду твоей женой навеки, так что извини-подвинься, да катись колбаской по Новой Спасской.
И тут же она с колена заехала ему в челюсть. Ваня покатился кубарем со сцены, как колобок, где уже в полёте понял, что попал впросак и, упав мордой вниз, проехался по полу, оставляя за собой кровавый след. Он уже растерял свой боевой пыл, задор и всякий интерес к Гале.
В бессильной злобе он отполз в угол, зализывать свои раны.
— Иногда нужно стать зверем, чтобы с тобой поговорили по-человечески, — Галя посмотрела на обескураженного Ваню в углу.
— Не перевелись на Руси богатыри!… Вот эта бесстрашная женщина Галя, которая и коня на ходу остановит, и в горящую избу войдёт. Ничего, что она пьёт, курит и ещё с низкой социальной ответственностью уделает так, что обзавидуешься.
Хотя Галя от горшка два вершка, но русский былинный богатырь Илья Муромец тоже был невысокого роста. Она от лишних слов перешла прямо к делу. Что было продемонстрировано наглядно, как надо драться, а не сопли жевать.
Василий прочитал четверостишие:
— Есть женщины в русских селеньях
Со спокойною важностью лиц,
С красивою силой в движеньях,
С походкой, со взглядом цариц.
— Здесь не убавить и не вставить.
— А чё было дальше? — смеясь сквозь слёзы, спросил Туманов.
— Короче, капут нашему кабаку «Бродячая собака!» Шкуру бродячей собаки превратили в решето, где он стал похож на дуршлаг. Ух, как же они разнесли этот кабак в пух и прах, прям на мелкие щепки, живого места не осталось …к едрёне фене!
— Хороший, значит, был бой, с форменным погромом.
— Ещё какой… долго ещё будет зализывать свои раны «Бродячая собака». Шкура облезлой бродячей собаки — это тебе не дорогая шкура «Золотого руна!». А мебель и посуда была копеечная, не у Зимнего дворца национализирована. Кузьмич, чай, не обеднеет.
— Ну чё, кокнули Фиксатого?
— Ага! Бутылкой по башке, контрольный выстрел в жопу!… Уха-ха-ха!
— Значит, Фикса всё-таки потерял свою мужскую невинность, и стал дырявым …Эхе-хе-хе-хе.
— Ага! Жил грешно, умер смешно!…
Оба посмеялись над остроумным намёком Туманова, они без лишних слов понимали значение последних его слов.
Тут же Василий прочитал стихотворение:
— Изведал враг в тот день немало,
Что значит русский бой удалый,
Наш рукопашный бой!..
Земля тряслась — как наши груди,
Смешались в кучу кони, люди,
И залпы тысячи орудий
Слились в протяжный вой…
— Кхе-хе-хе, и стихотворение замечательное под стать твоему рассказу, Василий. Я слушал тебя с открытым ртом, хотя я уже не маленький.
— Ты лучше записывай за мной.
— Я уже столько за тобой записал, ого-огошеньки… Но не для себя, конечно, и даже не для тебя… — Кхе-хе-хе. — Ты уж не обессудь, ничего личного, работа у меня такая.
— Ты здесь не один у нас такой, — постучал кулаком по столу Василий, — коли мы в таком заведении работаем, где люди живут здесь в гостинице не простые… — и указательным пальцем показал вверх, — тут все друг на друга доносы строчат.
— И ты тоже того?
— Не я!? А мы! — Уха-ха-ха!
— Тогда мы с тобой работники пера и топора с плахой…Кхе-хе-хе.
— Палачи!
— Ага! Я перефразирую старую мудрую поговорку «Если написано пером, то отрубят топором…..» и ещё вдогонку к сказанному — когда приходит время пора валить, либерал спрашивает: куда? — а патриот: кого? И ещё…
Федор Иванович Тютчев написал о современных ему прозападных либероидах еще в далеком в 1867 году следующие строки:
— «Напрасный труд — нет, их не вразумишь,—
Чем либеральней, тем они пошлее,
Цивилизация — для них фетиш,
Но недоступна им её идея.
Как перед ней ни гнитесь, господа,
Вам не снискать признанья от Европы:
В ее глазах вы будете всегда
Не слуги просвещенья, а холопы».
Василий Серафимович после трагикомичного рассказа Василия наконец-то его спросил:
— Ну, а теперь рассказывай, Василий, что ко мне в носках припёрся ни свет ни заря с валенками в руках, аль ноги у тебя вспотели? Или крепко жмут? — Эхе-эхе-эхе!
— И не то, и не другое, Серафимыч! Здесь ты дал промашку в своих догадках, — с невесёлой усмешкой ответил Василий.
— Больше нет мыслей на этот счёт у меня в голове, — Туманов больше не стал играть в игру, какая нужда заставила Василия снять валенки с ног и в одних носках завалится к нему в кочегарку.
— Ну, слушай меня, Серафимыч, что произошло со мной дальше. Когда драка зашла уж слишком далеко, я решил со своими дружками свалить по добру по здорову, пока мы все вместе под их горячие руки не попали.
Армен с Лёхой первыми рванули из кабака, ну, а я чуть замешкался. Пробегая мимо буфета, я увидел на прилавке стоящие в гордом одиночестве две бутылки водки поллитровки целёхонькие. Стоят они себе скучают горемычные, своего хозяина дожидаются.
Тут же у меня возникла шальная мысль и, почесав свою репу, подумал с высоты своей колокольни: не пропадать же такому добру почём зря, ну и махнул их, не глядя.
Когда выбежал с двумя бутылками водки в руках на улицу из кабака, выдохнул с радостным облегчением, что остался цел и невредим, не попав под их крутой замес.
Моих дружков уже не было и в помине, как ветром их сдуло. Положил два пузыря в боковые карманы, ещё раз выдохнул радостно, что не с пустыми руками возвращаюсь домой.
— Вася! У тебя накладные карманы у пальто такие большие, что ящик водки можно впихнуть, так сказать мечта оккупанта. Кхе-хе-хе.
— Серафимыч! Я бы с радостью так и сделал, но у меня не было времени искать ящик с водкой, там промедление было бы смерти подобно.
— Ну, думаю радостно, всё, пронесло. Ну, не тут было, рано радовался такому счастью. Ну, а потом, знаешь, что со мной приключилось, Серафимыч, в такое ты и не поверишь!
— «Всякому зверю поверю — собаке, ежу, — а тебе погожу!…» — Кхе-хе-хе! Кяльце пакарьфтома (язык без костей).
— Серафимыч! Ох, как же ты напрасно сравнил меня с этой поговоркой. Ох, как зря! …У меня даже пропал всякий интерес рассказывать свою невероятную и даже очень интересную историю. Ты же потом, знаешь, как горько об этом пожалеешь, не услышав мою трагикомичную историю.
— Василий! Я ж тебя не раз ловил за твой язык во лжи. И почему сейчас я должен тебе поверить? Ладно, сказывай, Василий, не выёживайся.
Василий Серафимович хорошо знал Василия, как облупленного, который приврёт — недорого возьмёт. Выдумщик он был ещё тот, каких поискать надо. Но когда-то классик изрёк мудрую мысль: «Красиво приврать, интересную историю не рассказать». Тут с этим не поспоришь.
Сейчас малость он повыкабенивается, набивая себе цену, ну а потом начнёт сыпать как горохом, чего было и чего не было на самом деле. Тут не поймёшь, чему верить.
А, нехай, себе врёт на здоровье, мне от этого не холодно, не жарко. Без таких выдумщиков, как Василий, наверное, было бы скучно жить на этом Божьем свете, — сделал мудрое решение он для себя.
Долго Василия не пришлось ждать. Он же, чуть-чуть поломавшись, как красна девица на первом свиданье, продолжил, как бы нехотя, свой уморительный рассказ.
— Ну, так вот, направился я в сторону дома летящей походкой. А про себя думаю, как приду к тебе, Серафимыч, в кочегарку, и как вмажем мы с тобой по пол-литра водки на брата. Только я свернул в ближайший колодец, где столкнулся нос к носу... Угадай с первого раза, с кем?
— С нарядом народных милиционеров, которые стерегли ночной покой петроградцев. Тьфу ты, ну-ты, не могу привыкнуть к новому названию переименованного в город Ленинград, а также обращение вместо господ в товарищей.
— Ага! Наша милиция сначала посадит, а потом стережёт… — Уха-ха-ха! — Вот ты хрен угадал, Серафимыч! Да наша народная милиция в ночное время не шастает по улицам и дворам, сидит у себя в отделении и носу боится показать в столь поздний час, так как ночью город на Неве принадлежит бандитам.
— Какое-то двоевластие получается, — и тут же Туманов затянул развесёлую песню:
— Эх, яблочко Ленинградское, куда ты котишься.
Ночью в рот бандитам попадёшь, да не воротишься!
К бандитам в рот попадёшь, не воротишься!…
Василий тут же подпел:
— Эх, яблочко да на тарелочке.
Ночью в рот бандитам попадёшь, да не воротишься,
А днём в рот легавым ментам попадёшь, да не воротишься!…
Оба посмеялись на актуальную тему.
— Я тебя так понял, Василий, что ты столкнулся нос к носу с бандитами, которые тревожили сон и спокойствие ленинградских граждан? — спросил, не удивляясь тому, какое беззаконие творилось ночью в городе.
— Верно! Их семеро бандитов было.
— Прям, как в той поговорке: семеро одного не боятся, будь он хоть сонный или связанный, — Кхе-хе-хе.
— Да! Сразу смекнул, когда увидел эти нахальные бандитские рыла, что к чему, и эта встреча не сулила мне ничего хорошего… Всё, подумал, мне амба! Сейчас меня будут бить не только руками, но и, возможно, ногами.
А того хуже, ножичком пощекочут, ну, ты сам знаешь, что щекот с детства не переношу. Сразу в голове созрел план, как спастись…
— Правильно! Спасение утопающего — дело самого утопающего. Кхе-хе-хе.
— Именно так! Окружили, значит, меня, взяли в плотное кольцо. Всё думаю про себя: сейчас пойдут на штурм.
— А чё тебя штурмовать, Василий, ты же не кухня Зимнего дворца?… .Уха-ха-ха.
— Эх, как зря так сказал, Серафимыч. Меня же так запросто голыми руками не возьмёшь.
— Ты же стреляный у нас воробей, Василий, кхе-хе-хе.
— Конечно! Тут и ежу понятно. Я же сразу смекнул, что здесь и сейчас мне нужны сильные ноги. Скажу тебе больше: сильные, быстрые ноги. И как шустро я буду тикать от бандитов, от этого будет зависеть моё здоровье, ну, в крайнем случае, моя жизнь.
— Ты, как пархатый, сделал ноги? — Туманов хотел предугадать ход событий в этом щекотливом положении Василия.
— Не успел… — ответил раздосадованно Василий.
Туманов решил подсказать, как нужно действовать в такой безвыходной обстановке, если тебя уже припёрли к стенке:
— Мой тебе дружеский совет на будущее: если драка неизбежна — бей первым.
Василий удивлённо спросил, надеясь услышать более толковый совет:
— А как понять, что драка неизбежна?
— Очень просто. Если бить первым, то драка точно неизбежна…Уха-ха-ха!
— Серафимыч! Ты какой-то провокатор. Ты ничего умнее не придумал!?
— В таком щекотливом положении не нужно придумывать ничего нового. Всё уже придумано давно до нас с тобой. Нечего тебе шастать ночью по кабакам, закоулкам и дворам.
— Волков бояться — в лес не ходить.
— За что боролся, на то и напоролся, — произнёс Туманов свою излюбленную поговорку.
Василий, под стать этой поговорке, в продолжение тут же затянул своим хмельным голосом блатную песню:
— Товарищ, товарищ, за что я боролся?
Товарищ малохольный,
За что ж мы проливали нашу кровь?
За крашеные губки,
Коленки ниже юбки,
За эту распроклятую любовь.
Они же там пируют,
Они же там гуляют,
А мы же попадаем в переплёт.
А нас уж догоняют,
А нас уж накрывают,
По нам уже стреляет пулемёт.
За что же мы боролись,
За что же мы сражались,
За что проливали нашу кровь?
Они ведь там пируют,
Они ведь там гуляют,
Они ведь там имеют всё новьё…
— Мордовский волк тебе товарищ!… — Кхе-хе-хе.
— А где же тамбовский волк? — Василий спросил с удивлением, так как крылатая присказка гласит по-другому, не так, как принято говорить в таких случаях.
— Почикали их в 1921 году военным комиссаром Тухачевским, — ответил с долей иронией Туманов, когда было подавлено массовое крестьянское восстание против большевистской власти под руководством эсера Александра Антонова на территории Тамбовской губернии.
— Вот, вот, и меня хотели почикать… Один из бандитов мне говорит: — Ша! Стоять! Бояться! И не рыпаться!
— Я, уже стою! Уже боюсь! Уже никуда не спешу!
Второй из бандитов мне перо в бок поставил, и так вежливо меня спросил:
— Жизнь или кошелёк!?…
А третий, самый наглый из этой банды, прогундосил:
— Гоп-стоп, мы вышли из колодца, гоп-стоп, гони бабки в натуре!…
— Тут я запричитал своим жалобным голосом, как нищие просят милостыню: Люди добрые! — пуская скупые слёзы отчаяния. Грошей нет, ей-богу! — и для пущей убедительности перекрестился. Да ещё на блатном жаргоне поклялся: «Мамой клянусь, век воли не видать!»
Да, и карманы у меня пусты, и то в них дырка с кулак. Но дома у меня есть загажник, припрятал на чёрный день. Мол, вы, люди добрые, меня здесь подождите маленько, а я ща с радостью принесу вам деньжат. У меня одна нога там, другая здесь…
Мне тут же один из мордоворотов, с большим недоверием цокая, и с наглой ухмылкой говорит:
— Ищи дураков в другом месте!… Не на тех напал. Ты кого хочешь нае…!
— Тогда одной бутылочкой водочкой не побрезгуете? — предложил в надежде, что это меня как-то спасёт.
Вынул из правого кармана бутылку водки и держу перед собой. А у самого сердце кровью обливается, что придётся расстаться с ней, родимой.
Мне в ответ нагло ответил бандит, тот, кто в меня в бок дырявил своим ножичком не для ордена:
— Маловато будет для семерых рыл.
— Я же про себя думаю, а морда у вас не треснет от двух бутылок. И чёрт дёрнул меня за язык вслух ляпнуть, не подумавши, как говорится в пословице «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Мол, а харя у вас не треснет!?
Не успел я договорить последнее слово, как вижу, тот, который стоял передо мной и устраивал бесформенный допрос, размахнулся правой рукой по-деревенски, целит мне в ухо. Я чуть пригнулся, и его кулак со свистом снёс мою шапку и чуть задело по голове.
Я же в ответ бандиту со всей своей дури ударил бутылкой его по голове, и он тут же свалился, как подкошенный, в сугроб. Стёкла разлетелись в разные стороны, как осколки от взрыва гранаты. Меня окатило водкой с ног до головы.
Я чуть облизнулся и почувствовал привкус беленькой. Подумал про себя: хорош градус, пить можно.
Второго бандита, который дырявил мне правую бочину пером, как штопором, ударил я правой рукой наотмашь, прямо ему в голову, и тут же он свалился навзничь. Третьего, который буро надвигался на меня, ударил своей правой ногой по яйцам, он тут же упал на колени с криком — ёкарный бабай.
Я же в ответ ему пропел колыбельную:
— Баю-баюшки-баю, полежи-ка на снегу!
Туманов с усмешкой на лице сделал похвальное сравнение:
— Ты, Василий, прям как шаолиньский монах-воин.
— Причём здесь монах!? — спросил с недоумением Василий. — У монахов есть библейская заповедь: «Если ударили по левой щеке, подставь правую». Я же не похож на монаха милосердного, не стал подставлять правую щёку, а дал ответку по-мужицки.
— Эх, какой же ты бестолочь, Василий! Эти шаолиньские монахи-воины — непобедимые бойцы и мастера боевых искусств — они не христианской веры. Они не так милосердны, как наши русские монахи, которые терпеливы к своему ближнему.
Эти монахи — буддисты, и живут они в далёком Китае, поклоняясь богу Будде. При этом изучают боевые искусства самообороны, чтобы защищаться от врагов. Им это необходимо, чтобы выжить в суровых условиях. Ты даже не успеешь шаоньлинского монаха-воина ударить, как он тебе выключит свет пяткой в челюсть, сделав из тебя инвалида всех групп сразу.
— Ого! Серьёзные эти ребята монахи, коли так машут своими ногами, как заострённой косой, не хуже смерти.
— А то! Ну, кто ж об этом спорит. Ну давай чеши дальше…
— Ну, а дальше, мне ничего не оставалось, как дать дёру, сломя голову, что у меня было мочи.
Василий Серафимович смеха ради решил подсказать, как он свинтил с поля брани:
— Ты же, Василий, сначала пошёл рысью, затем перешёл на галоп и пронёсся над Ленинградской набережной аллюром…Уха-ха-ха.
— Эх, какая же ты язва, Серафимыч! Не дашь мне нормально рассказать, всё время меня перебиваешь на полуслове. Оставь свои три копейки для другого никчёмного болтуна.
— Не серчай, Василий. Я же для тебя стараюсь обрисовать твой забег на очень длинную дистанцию более живым, животрепещущим, с эмоциональными красками, как художник художнику. Маштомась аф симови (талант не пропьешь).
— Ты художник!? От слова худа! Побереги свои краски для другого собутыльника. Я же сам как-нибудь обрисую, как шустро драпал от бандитов.
— Ладно, рисуй дальше наш доморощенный Шагал.
— Я не шагал! А тикал шустро без оглядки! Я тебе русским языком толдычу битый час. А тебе хоть бы хны! — возмущённо сказал Василий, аж желваки заходили у него на скулах, и постучал себе кулаком по лбу, и как бы в запамятстве продолжил:
— Ах, да, я же забыл, что ты же не русский, ты же мордвин! Извиняйте, вашими языками не владею, так что пардон мерси… Ёкарный ты бабай.
— Ты русский!? В жопе узкий! Есть очень знаменитый художник по фамилии Марк Шагал, написал картину «Полёт над Витебском», а у тебя получилась картина маслом «Полёт над Ленинградом».
— А-а-а…
— Два-а-а… Ну, а теперь закрой свою варежку и продолжай нестись, сломя голову, по ленинградским снежным ухабам! А то чаво-то я уже заскучал.
Туманов зевнул широко, громко и протяжно, при этом потянулся руками и ногами в разные стороны, хлопнув себя руками в грудь, как бы нехотя дал отмашку рукой на продолжении истории.
Продолжение следует.