— Людочка, а сколько воды в чайник налить положено? — голос Станислава Фёдоровича прозвучал из кухни так, будто он проверял готовность солдат к построению.
Я замерла в коридоре с мокрой тряпкой в руках. Три часа дня, суббота, а я уже устала, будто разгрузила вагон картошки. Стою и думаю: как ответить, чтобы не нарваться на очередную лекцию о правильной экономии электричества?
— До отметки, Стас, — выдохнула я как можно спокойнее.
— До какой отметки? Я вижу, ты опять налила по самое горлышко! Ты понимаешь, что это лишние киловатты?
Я закрыла глаза. Полгода назад я и представить не могла, что буду отчитываться за каждый миллилитр воды в чайнике. Полгода назад я была счастлива. Вернее, мне так казалось.
Станислав Фёдорович появился в моей жизни нежданно, в сентябре прошлого года. Общий друг отмечал семидесятилетие, и вот за столом оказался этот подтянутый мужчина с военной выправкой и неожиданно мягкой улыбкой. Он провожал меня до дома, рассказывал о службе, о том, как скучает по жене, которая ушла пять лет назад. Я слушала и понимала: мне тоже не хватает того, кто просто будет рядом. Мой Толя умер шесть лет назад, и с тех пор я так и не привыкла к тишине. Дочка Ирина живёт своей жизнью, внуки заняты планшетами, подруги всё чаще жалуются на здоровье, а не зовут гулять.
Станислав Фёдорович ухаживал основательно: звонил каждый день, приезжал с яблоками с дачи, водил в кино. В декабре сделал предложение — без пафоса, просто за столом у меня на кухне.
— Людмила, нам с вами одинаково, — сказал он. — Зачем нам врозь? Давайте вместе доживать.
Доживать. Это слово резануло, но я промолчала. Потому что он был прав: нам по шестьдесят, какие тут романы. Главное — не остаться совсем одной. Я согласилась.
Ирина, узнав о свадьбе, только покачала головой:
— Мама, ты уверена? Вы же почти не знаете друг друга.
— Иришка, я взрослая женщина, — ответила я. — Хочу попробовать ещё раз.
В январе мы расписались, отметили в кафе с родными, и я переехала к Станиславу Фёдоровичу. Его двухкомнатная квартира была больше моей однокомнатной, да и он настаивал: так удобнее, мол, у него всё уже обустроено.
Первую неделю я радовалась. Просыпалась, видела рядом человека, готовила завтрак на двоих, смотрела вечером телевизор, и Станислав даже не возражал. Мы ходили в магазин за продуктами, я выбирала, что приготовить, он одобрительно кивал. Мне казалось, что так и будет.
Но уже через две недели начались замечания. Сначала мелкие: полотенце не так повесила, хлеб не с той стороны отрезала, крышку кастрюли оставила на мокрой тряпке. Я не придавала значения, думала — ерунда, привыкнет. Станислав Фёдорович всю жизнь прослужил военным инженером, ясное дело, любит порядок. Я старалась запоминать его требования, но их становилось всё больше.
Однажды утром я проспала до восьми. Обычно муж вставал в шесть тридцать, делал зарядку и будил меня громким радио. Но в тот день я не выдержала, накрыла голову подушкой и отключилась. Проснулась от его голоса:
— Людмила, уже восемь! Ты что, заболела?
Я попыталась отшутиться:
— Стас, я просто устала. На пенсии же можно и поспать.
Он нахмурился:
— Пенсия — не повод распускаться. Режим нужен всегда. Иначе потом только болезни.
Я смолчала. Какой смысл спорить? Он так привык. Но внутри стало неспокойно.
Вскоре Станислав Фёдорович стал контролировать всё. Как я мою посуду — он проверял, хорошо ли ополоснула. Как глажу его рубашки — он разворачивал и осматривал воротник. Если я забывала выключить свет в ванной, он напоминал об этом вечером, перед сном:
— Людмила, опять свет горел полдня. Ты понимаешь, сколько это стоит?
Я начала бояться что-то делать. Каждое движение — под контролем. Я больше не включала телевизор просто так, боялась, что он скажет про зрение. Не звала подруг в гости, потому что Станислав не любил шум. Однажды пришла моя старая знакомая Тамара, мы сели на кухне, заварили чай, начали разговаривать. Муж вышел, поздоровался сухо, сел в комнате с газетой. А когда Тамара ушла, устроил мне разбор:
— Зачем ты зовёшь кого попало без предупреждения? В доме должен быть порядок, а не балаган.
— Стас, это моя подруга, — попыталась я объяснить. — Мы тридцать лет дружим.
— Тогда предупреждай заранее. Я не люблю неожиданностей.
С тех пор я перестала звать кого-либо домой. Встречались с Тамарой в парке или у неё. Но и это не всегда получалось. Станислав спрашивал, куда я иду, сколько пробуду, зачем мне эти посиделки. Я отвечала коротко, чтобы не провоцировать новую ссору. Иногда он ревновал меня даже к дочери.
— Ты опять полчаса с Ириной по телефону трындела, — говорил он. — Может, лучше мне уделила бы время?
— Стас, это моя дочь, — растерянно отвечала я. — Она рассказывала про внуков.
— Ей тридцать четыре года, пусть сама разбирается. Нечего маме жаловаться.
Я чувствовала себя виноватой. Почему? За что? Я же просто хотела поговорить с родным человеком. Но Станислав считал, что семья — это он и я, а остальные — лишнее. Я замолчала. Перестала рассказывать ему о своих делах, о встречах с подругами, о звонках дочери. Просто делала всё молча, как робот. Готовила завтрак, убирала квартиру, гладила, мыла. Всё по его расписанию.
К апрелю я поняла: я больше не живу. Я существую. Выполняю команды, как солдат на плацу. Раньше я любила читать по вечерам, теперь боялась включить лампу — вдруг он скажет, что трачу электричество. Раньше я пекла, пробовала новые рецепты, теперь готовила строго по списку, который Станислав составлял заранее. Раньше я могла позвонить Ирине и поболтать час, теперь говорила пять минут и вешала трубку, чувствуя его недовольный взгляд.
Однажды вечером Ирина приехала без предупреждения. Постучала в дверь, я открыла, обрадовалась. Дочь принесла торт, мой любимый наполеон. Станислав вышел из комнаты, поздоровался, но лицо было каменным.
— Мама, как ты? — спросила Ирина, обнимая меня. — Я соскучилась.
Мы сели на кухне, я заварила чай, разрезала торт. Ирина рассказывала про детей, про работу, смеялась. Я слушала и вдруг почувствовала, как горло сжалось. Мне хотелось расплакаться, потому что это было так давно — просто сидеть и разговаривать, не оглядываясь, не боясь.
Но Станислав сидел в комнате, шелестел газетой, и я знала: сейчас он всё слышит, всё запоминает. Через двадцать минут Ирина засобиралась, поцеловала меня, шепнула:
— Мама, ты какая-то не такая. Всё в порядке?
Я кивнула, улыбнулась, проводила её до двери. А когда дочь ушла, Станислав вышел из комнаты:
— Людмила, я просил предупреждать о гостях. Я не люблю, когда меня застают врасплох.
— Стас, это моя дочь, — тихо сказала я. — Она просто приехала навестить.
— Дочь или не дочь — без разницы. У меня есть правила. Ты их знаешь.
Я не ответила. Легла спать и долго не могла уснуть. В темноте думала: зачем я всё это терплю? Зачем согласилась на этот брак? Ради чего я отказалась от своей жизни, от своей квартиры, от своих привычек? Ради того, чтобы не быть одной? Но разве я не одна сейчас? Рядом лежит человек, но он чужой. Он не слышит меня, не видит, не интересуется мной. Ему важен только порядок, дисциплина, расписание.
Утром я проснулась с твёрдым решением. Позвонила Ирине:
— Иришка, я больше не могу. Я хочу уехать.
Дочь приехала через час, мы собрали мои вещи. Станислав Фёдорович молча стоял в коридоре, наблюдал. Когда я уже выходила, он сказал:
— Людмила, ты пожалеешь. Одной тебе будет хуже.
Я обернулась, посмотрела ему в глаза:
— Мне уже хуже некуда, Стас.
Мы уехали. Я вернулась в свою однокомнатную квартиру, где всё осталось на своих местах: старый диван, фотографии внуков на полке, книги, которые я не успела дочитать. Ирина помогла разобрать вещи, заварила чай, села рядом.
— Мама, ты молодец, — сказала она. — Не все решаются.
Я кивнула, но внутри было пусто. Никакой радости, никакого облегчения. Только усталость.
Через неделю мы подали на развод. Всё прошло быстро, без скандалов. Станислав даже не пытался меня вернуть. Просто подписал бумаги и ушёл. Я осталась в своей квартире, где тихо, где никто не проверяет, выключила ли я свет, долила ли воду в чайник, правильно ли повесила полотенце.
Ирина приезжает часто, привозит внуков, готовит обеды. Тамара звонит, приглашает гулять. Я иногда соглашаюсь, иногда отказываюсь.
Сижу у окна, пью чай. За стеной соседи включили телевизор.