Жила-была тишина. Не та, благословенная, что наступает после отбоя в летнем лагере или в воскресное утро, а другая — густая, спертая, словно воздух в запертой на десятилетия комнате. Таким был дом №10 по улице Тенистой. Его купили молодые супруги, Мария и Артем, поверив в сказку о европейском ремонте за копейки. Агент, бледный мужчина с влажными ладонями, торопливо вручил им ключи, бросив на прощание: «С соседями не ссорьтесь. Они здесь… чуткие».
Первые дни были похожи на медовый месяц с призраком. Солнечный свет, казалось, обтекал особняк, не желая заглядывать в его высокие, узкие окна. Стекло было холодным даже в полуденный зной. Но дом был их, их крепость, их тихая гавань.
Первой треснула Мария. Вернее, ее спокойствие.
— Ты не находишь, что здесь слишком тихо? — спросила она Артема вечером, за ужином. — Ни машин, ни птиц, ни ветра.
Артем, уставший после переезда, лишь отмахнулся: «Рай, а не место. Выспимся, наконец».
Но ночью Мария проснулась от звука. Негромкого, влажного. Чмоканья. Как будто кто-то разжевал конфету-ириску и теперь водил липким языком по небу. Звук доносился из угла их спальни, из темноты. Она дернула Артема за плечо, но когда он, ворча, включил свет, в комнате никого не было. Только пыльная паутина колыхнулась в луче лампы, словно только что кто-то прошел мимо.
На следующее утро Мария обнаружила на полу в том самом углу маленькое, мутное пятно. Липкое на ощупь и с едва уловимым запахом прокисшего молока. Она стерла его, списав на нелепую случайность.
Дни текли, сгущаясь в подобие жизни. Артем устроился на новую работу и пропадал там с утра до ночи. Мария, фрилансер, оставалась в доме одна. И тишина начала меняться. Теперь она была не пустой, а наполненной. В ней появилось измерение. Иногда ей казалось, что из соседней комнаты доносится ровное, спокойное дыхание. Она замирала на пороге, вслушиваясь, но дыхание тут же прекращалось. Однажды, разбирая старую кладовку, она нашла на верхней полке детскую соску. Старую, резина потрескалась и пожелтела. Она выбросила ее, но вечером та же самая соска лежала на тумбочке у их кровати. Влажная.
— Ты баловаешься? — спросила она у Артема.
Он посмотрел на нее с искренним недоумением.«Мне не до шуток, Марь. Дела горят».
Одиночество в наполненном доме — самое страшное одиночество. Оно не утешает, а прижимает к стене, шепча что-то ледяным дыханием в самое ухо. Мария начала слышать шаги. Не громкие, не топот, а тихие, шаркающие шажки ребенка, который только учится ходить. Они раздавались на втором этаже, в коридоре, прямо над их спальней. Но второго этажа в доме не было. Только чердак.
Она позвонила агенту. Тот взял трубку не с первого раза.
—Слушайте, — голос ее дрожал, — что это за дом? Здесь кто-то есть.
Агент тяжело вздохнул.«Я предупреждал. Соседи чуткие. Миссис Гловер, хозяйка, она… она никуда не ушла. Она осталась присматривать за своим мальчиком».
Мария похолодела. «Какой мальчик? У нее не было детей! Мы проверяли историю дома!»
«Официально— нет, — тихо сказал агент. — Но сын был. Больной. Очень. Он не выходил из своей комнаты на чердаке. Никогда. Она ухаживала за ним до самого… конца. А потом не смогла его отпустить. Она считала, что он все еще болен. Что он все еще нуждается в уходе».
Линия оборвалась. Мария стояла посреди гостиной, и ее трясло. Теперь все встало на свои места. Чмоканье. Соска. Шаги. Не ребенок. Не призрак. Нечто, застрявшее в бесконечной болезни, и мать, застрявшая в бесконечной опеке.
В тот вечер Артем вернулся поздно. Он нашел Марию в гостиной, сидящей в полной темноте.
—Что случилось? — он включил свет и ахнул.
Мария сидела,обняв колени, ее лицо было мокрым от слез. Вся мебель в комнате была сдвинута к стенам. На полу, посреди комнаты, она расстелила старую, желтую простыню. А на ней, аккуратными рядами, лежали игрушки. Плюшевый мишка с вытертой шерстью, деревянный кубик, оловянный солдатик. Все старые, покрытые пылью. И все они были мокрыми, словно их только что облизали насквозь.
— Она заботится о нем, — прошептала Мария. — Но он не умеет играть. Он только… пробует на вкус.
Артем, рациональный до мозга костей, решил, что у жены нервный срыв. Он уложил ее спать, дал успокоительное, а сам пошел на кухню, чтобы разобраться. Он не верил в сказки. Он верил в сквозняки, в старые трубы и в грызунов.
И тогда он услышал. Из прихожей. Тихий, жалобный звук. Не плач, а скорее похныкивание. Как будто больной, ослабленный ребенок зовет маму.
Артем схватил тяжелую дубовую трость, что висела на вешалке как декор, и вышел в коридор. Было темно, только лунный свет падал из окна на лестнице. Похныкивание доносилось из-за двери в подвал. Дверь, которую они всегда держали на запоре, так как оттуда тянуло сыростью и тем самым запахом прокисшего молока.
Дверь была приоткрыта.
Сердце Артема заколотилось. «Кто здесь?» — крикнул он, и голос его дрогнул.
В ответ послышалось шарканье. И тихий, сиплый шепот, от которого кровь стыла в жилах: «Мо-ло-чко… Ма-моч-ка… мо-ло-чко…»
Артем распахнул дверь. Лестница в подвал утопала во тьме. И в этой тьме, на последней видимой ступеньке, сидело нечто. Оно было похоже на худого, долговязого подростка, но его кожа была мертвенно-бледной и влажной, как у слизняка. Его конечности были слишком длинными и тонкими, а голова неестественно большой. Оно сидело, поджав ноги, и раскачивалось. А из его полуоткрытого рта стекала на пол струйка мутной, белесой жидкости.
— Уходи, — прохрипел Артем, сжимая трость. — Убирайся из моего дома!
Существо медленно повернуло к нему голову. Глаз не было. Только влажные, темные впадины. Оно чмокнуло губами, и его длинный, бледно-розовый язык, липкий и шершавый, как у кошки, выскользнул наружу и провел по своему лицу.
— Мальчик голоден, — прозвучал сзади тихий, старческий голос.
Артем обернулся. В конце коридора, в луне света, стояла высокая, худая старуха в старомодном черном платье. Ее лицо было скрыто тенью, но он чувствовал на себе тяжесть ее взгляда. Это была миссис Гловер.
— Ему нужно молочко, — продолжала она, и ее голос был полон ледяной, материнской нежности. — Ваше молочко. Теплое. С кровью.
Артем отшатнулся. Он понял. Они не купили дом. Они стали для него едой. Новыми, свежими родителями для вечно голодного, вечно больного дитя.
Он бросился в спальню, к Марии. «Бежим! Немедленно!» — кричал он, тряся ее. Но Мария не двигалась. Она лежала на кровати, ее глаза были широко открыты и полны ужаса. Из ее приоткрытого рта медленно сочилась та же мутная, белесая жидкость, что и у существа в подвале. На ее шее краснели свежие, липкие следы.
— Она уже накормила его, — прошептал Артем в леденящем ужасе.
Дверь в спальню со скрипом отворилась. На пороге стояла миссис Гловер. А рядом с ней, прижавшись к ее платью влажным, костлявым боком, было то самое существо. Оно облизнулось и протянуло Артему длинную, дрожащую руку с тонкими, как спицы, пальцами.
— Папочка, — просипело оно. — Пора кормить мальчика.
Артем закричал. Но его крик утонул в густой, спертой тишине дома №10 по улице Тенистой. Тишине, которую теперь нарушал только довольный, влажный звук чмоканья.