ПРЕДЫДУЩИЕ ПУБЛИКАЦИИ ЦИКЛА "ЗАБЫТЫЕ АВТОРЫ НЕКРАСОВСКОГО "СОВРЕМЕННИКА" - в иллюстрированном гиде "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE
Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
А причудливая всё же это вещь - История! Её, казалось бы, - материю вполне себе вещественную и матерьяльную, можно пользовать по-всякому, наподобие забытого предмета гардероба. Десять лет назад - ну нелепица какая-то, старье несусветное, рухлядь, на помойку её. А сейчас - глядь, винтаж, раритет, да в таких ещё NN хаживал, а NN - знаете кто? Огого!.. Вот хотя бы полтора столетия назад, к примеру, граф Уваров носил на себе клейм - не сосчитать, проклинался "настоящими пушкинистами", даже Вигеля с пыльных антресолей извлекали - цитировали его едкие характеристики Сергею Семеновичу. А теперь - пожалте-с, памятником пожаловали, "видный государственный деятель" - говорят. С нашим сегодняшним героем, титульный дагерротип которого мы уже успели изучить, - камуфлет обратного свойства. Ещё каких-то шесть-семь десятков лет назад его - литератора, что называется, "средней руки" издавали, печатали на государственный счет (правда - раскупались ли собрания его сочинений - бог весть, не думаю...) А всё потому - что "борец с царизмом", демократ, сторонник женской эмансипации ("творец женского вопроса") ...
Час обновленья настанет —
Воли добьется народ,
Нас добрым словом помянет,
К нам на могилу придет
Это - его! И пришел ведь! Вспомнили, не позабыли. Правда, минет ещё полвека, и - "нонеча не то, что давеча". Пришли иные времена, и старые борцы с Государственностью сделались не в почете, современная трактовка декабризма - лишнее тому свидетельство. Однако же, давайте обо всём - своим чередом! Новый "забытый автор" (а теперь-то уж точно можно его обозначить именно таким определением!) уже поджидает нас!
- Если случалось вам въезжать в губернский город К. или выезжать из него московскою дорогой, вы, конечно, помните неимоверно длинную улицу, которою начинается или, пожалуй, кончается город. Улица эта вся застроена маленькими трехоконными домиками, между которыми прилажены местами у нестройных заборов сколоченные живьем лубочные лавчонки с калачами и баранками. На усладу мирных обитателей улицы есть на ней и белая харчевня с пузатым самоваром на вывеске и чернейшим бельем на столах, есть и два питейных дома, есть, наконец, для более прихотливых и настоящий трактир — даже не просто трактир, а трактир «Китай». Впрочем, до всех этих общеполезных учреждений нам нет никакого дела; а потому, минуя их, остановимся у одного из самых старых, самых непригожих домишек улицы, который помещается за ветхим и сквозным забориком и как-то вовсе некстати осенен двумя высокими пышными березами, стоящими рядком перед его узенькими окошками. Много лет проживала в этом домишке старая мещанка Ивановна, добывая себе насущный хлеб посильною работой. Она занималась стиркою белья и, кроме того, вязала на продажу нитяные и шерстяные чулки и носки. Единственный сын Ивановны — Тимоша, как называла его мать, несмотря на то, что он уже давным-давно был целый Тимофей, — служил где-то далеко, унтером в одном полку, и нередко присылал письма, которыми питал в старухе надежду видеть вскоре сына офицером. Ивановна каждый день ходила к обедне и усердно молила бога, чтобы дожить ей до того счастливого времечка, когда явится к ней ее голубчик Тимоша в чине и почете...
Так... Мы с вами, любезнейший читатель, - калачи уже тертые, вещь приличную от бесталанной отличить способны по первой паре абзацев, так что вердикт вынести сможем, пожалуй, уже сразу. Чем мне безусловно нравится русская словесность XIX столетия - так это достаточно явно читаемой "гардеробной", в которой уж точно висела когда-то и пресловутая гоголевская шинель, и пушкинская крылатка, и Погорельский со своей "Лафертовской маковницей" проходил мимо, и Марлинский стремительным вихрем проносился... Вот сейчас пробегаешь взглядом, осторожно, как бешеного ежа, взяв в руки современную книжонку какую-нибудь, и понять не можешь - откуда ты, сударь, явился этому миру? Какой несчастливый пример сподвиг тебя на сей беспримерный подвиг - поведать всем эту дурно выписанную невнятную бестолочь? Ну непонятно ни на грош!.. Не то - в приведенном выше отрывке! Пожалуй, что и хорошо: сразу, знаете ли, какие-то картинки из жизни провинциальной Империи встают перед глазами, перо - недурное, без корявости и надуманности, живенько этак...
Повесть Михаила Ларионовича Михайлова "Кружевница" была напечатана в тому XXXIII "Современника" за 1852 год - вместе с окончанием романа нашумевшего уже Писемского "Богатый жених", повестью соредактора журнала Панаева "Львы в провинции", очередной песнью вергилиевой "Энеиды" в переводе Шершеневича и переводом оставшимся безымянным литератора "Нашего прихода" Диккенса. Не самая скверная компания, должен заметить: нумер вполне удался, понятно - почему Некрасов имел коммерческий успех со своим детищем, подписчикам явно есть чем скрасить свой досуг!
Несмотря на признание "Кружевницы" читателями, история соблазнения бедной бедной (не тавтология - нарочно акцентировал характеристику героини: она бедна и состоянием и положеньем, в котором оказалась, став жертвою соблазнения) вышла несколько провокативной по своему времени, рецензенты обрушились на повесть Михайлова с обвинениями в оскорблении "добрых порывов и благопристойности", торжестве разврата и введении в литературу "всего, что только видишь на улице".Ну - на то, как известно, и существуют критики, они питаются не хлебом - авторскими кровью и плотью, вспомним хоть растоптанного ,безжалостным каблуком Белинского и без того оказавшегося на дне жизни Николая Полевого, коего рассвирепевший в своей неистовости Виссарион Григорьевич не стеснялся даже клеймить "гадиной", или тем же Белинским добитого до состояния физической смерти Боратынского.
Впрочем, дебют Михайлова в "Современнике" не был его дебютом в словесности! Годом ранее в "Москвитянине" Погодина была опубликована более объемная повесть "Адам Адамыч", о которой соредактор "Современника" Панаев высказался... весьма деликатно, как бы погладив по голове юное дарованье: "Повесть „Адам Адамыч“ принадлежит перу писателя, только что выступающего на литературное поприще, и обнаруживает в нем дарование несомненное. Жаль, что в некоторых местах своей повести автор уже слишком густо и грубо наложил краски..." А Аполлон Григорьев и вовсе сурово обвинил автора в "в копировке всех без разбора явлений действительности". Жестокие люди! Просто диву даешься - как с такими зубастыми господами начинающие беллетристы отваживались на публикации?! Ведь так тебя вежливо, по-джентльменски, выполощут, что и не поймешь сперва - то ли похвалили, то ли живым закопали. То ли дело нынче - напишет тебе случайный ухарь "Аффтар, в Бабруйск!", да какой-нибудь Лев Валерьич Рыжков (этот - если вообще заметит!) разберет построчно и назовет труд жизни "очередным буквопродуктом" - и всё!!.. Измельчали сегодня и добролюбовы, и Словесность, да и значенье последней в нашей жизни упала - ниже некуда, даже нагнуться и поднять некому.
Розовые персты Авроры приподнимали медленно завесу ночи, и приятный предутренний сумрак держал еще в своих объятиях едва пробуждавшуюся природу.
Уездный городок Забубеньев спал сладко и крепко от восточного своего края до западного.
Само собою разумеется, что так же крепко и сладко почивал дом помещика и бывшего уездного предводителя, господина Желнобобова, стоявший на одной из забубеньевских улиц. Все покоилось в этом доме, от самого хозяина, Максима Петровича, до юнейшего из его детищ, Ганюшки, и от дворецкого Макарыча до малолетнего казачка Алешки...
Это, кто не разобрал, мы читаем уже "Адама Адамыча", повесть про такого... провинциального Акакия Акакиевича в смеси с Карлом Иванычем из "Детства" Толстого при детях помещика с совершенно гоголевской же фамилией Желнобобов. Примечателен тут ещё и "жалёстливый" финал жизнеописания главного героя:
- "... Таким образом, с Адамом Адамычем было все покончено в Забубеньеве. Его похоронили в простом белом гробе на общем кладбище, но вдали от всех других покойников, на самом краю — близ чахлой березки, одиноко выросшей у ограды... Чахлая березка трясет на ветру своею непышной головкой, и краснеющие листья срываются с тощих веток; они желтеют на сухой земле, свертываются в трубочки, и ветер кружит их над серым холмиком, под которым улеглось тело Адама Адамыча... Дожди принялись кропить осеннюю землю; ни листка не осталось на чахлой березке, и сама она дрогнет и гнется под частым дождем — и серая могилка потемнела... Наконец и зима наступила, и метели снуют по широкому полю, занося глубоким снегом одинокую могилу… Вернее всего то, что если кто-нибудь спросит теперь в Забубеньеве об Адаме Адамыче, то там скажут: «Что-то не помнится, чтобы был здесь когда-нибудь такой человек. Может, был; а может, и не было никогда такого»..."
Теперь, полагаю, самое время поведать читателю и о том, каким образом имя Михайлова оказалось извлеченным в советские времена из некрополя позабытых литераторов ушедшего столетия, да и не просто "извлеченным", а, я бы даже заметил, стало вполне успешно эксплуатируемо на довольно долгий период. Полюбуйтесь - это прямо второе рождение! Не всякой второстепенный автор Российской Империи был удостоен подобной... ажитации. Старожилу Эпохи, её же ветерану и вообще - как бы "другу Пушкина" князю Петру Андреевичу такой чести вообще не оказали! А тут - на тебе... Так и вспоминаются "Девчата": "Картошка жареная, отварная, пюре, дальше, картофель фри, картофель пай, картофельные пирожки с мясом, с грибами, с капустой и так далее, картофельные оладьи, соус грибной, соус томатный, соус сметанный и так далее, картофельный рулет, запеканка, картофель тушёный с черносливом, картофель тушёный с лавровым листом и с перцем, картофель молодой, отварной с укропом, шаньги..."
Родившись в Оренбурге 1829-м году в семье выслужившего дворянство вольноотпущенника, Михаил Михайлов сразу вступил в жизнь не совсем обычно: младенец был полуслепым, с дефектом век. Взглянуть на мир как должно помог ему знаменитый Владимир Иванович Даль, служивший тогда там же. Домашнее воспитание Михаил получал от нанятых отцом учителей: ссыльного студента, понятно, впервые заразившего своего воспитанника демократическими идеями, и ставший затем прототипом главного героя "Адама Адамыча" некоторый немец. В семье было пятеро детей, и когда сперва отец, а после мать скончались, сирот забирают родственники матери - в Уфу. Закончив там гимназию, Михайлов переезжает в Петербург, где в университете знакомится и сближается с Чернышевским. Далее следуют первые литературные опыты, столичная дороговизна, переезд в Нижний, служба в Соляном управлении в параллель с занятиями литературою... Достаточно удачная публикация "Адама Адамыча" в "Москвитянине" убеждает Михайлова в верности изначального выбора, он, несмотря на уговоры дяди, выходит в отставку и в 1852-м возвращается в столицу, где становится уже постоянным сотрудником "Современника"; мы уже ознакомились с его первым опытом в нем - "Кружевницей". Год за годом Михайлов обретает известность, перо его крепнет, появляются повести "Скромная доля", "Нянюшка", многочисленные рассказы, более того - он обретает популярность как "творец женского вопроса", а когда Морским министерство организует экспедицию для изучения быта жителей, занятых морским делом и рыболовством (сейчас выглядит как хитроумная придумка для отмывания государственных денег!), в её составе помимо Островского и Писемского будет и наш герой! Кажется, всё славно, жизнь удалась, но... Мы, кажется, позабыли о первом учителе и дружбе с Чернышевским! Два года жизни заграницей, знакомство с автором "Интернационала" Потье, а затем в Лондоне - с Герценом и Огаревым довершают начатое демократическое образование, оттуда Михайлов возвращается на родину уже совершенным революционером. За участие в сочинении, печатании и распространение на территории Империи прокламации "К молодому поколению", посвященной знаменитому Манифесту 1861 года, Михайлова осуждают на 6 лет каторги с процедурою совершения гражданской казни. Сколько можно судить, условия его пребывания на каторге не были особенно строгими, он даже был освобожден от работ и жил на поселении на прииске, где уже работал его брат; там братья организуют школу для местных детей. За подозрение в организации побега М.Л.Михайлова переводят в деревню близ китайской границы, где он успевает закончить книгу очерков о развитии человечества "За пределами истории" и роман "Вместе", первая часть которого была опубликована в нумере 1 журнала "Дело" за 1870 год. Долгое время считалось, что окончания либо не было, либо оно утрачено, однако же позже выяснилось, что Михайлов успел таки завершить свою последнюю работу, посвященной... предчувствию революции. Недаром автор замыслил его, ещё находясь в Петропавловской крепости. Угодно ль хотя бы начать этот малоизвестный и совершенно забытый сегодня труд? Уверяю - не пожалеете! Здесь чувствуется уже перо мастера!
Въ концѣ сезона морскихъ купаній, въ небольшомъ городкѣ, на сѣверномъ берегу Франціи (еще не очень давно убогой рыбачьей деревнѣ), любители изъ купающагося общества устроили въ залѣ клуба концертъ съ благотворительной цѣлью.
Дня за два передъ тѣмъ море унесло рыбака, у котораго осталось большое семейство. Всѣ видѣли, гуляя во время отлива по песчаному берегу, какъ убивалась тутъ бѣдная мать шести осиротѣвшихъ малютокъ. Она рвала на себѣ волосы, выла, и въ громкихъ причитаніяхъ своихъ проклинала жадное, ненасытное, безжалостное море.
Концертная зала была полна. Даже не всѣмъ нашлись мѣста, и многіе должны были стоять по бокамъ, около стѣнъ и оконъ.
Послѣ двухъ-трехъ пьесъ на одномъ ђ на двухъ фортепьяно, съ акомпаниментомъ и безъ акомпанимента скрипки, да послѣ какого-то ноктурно на віолончели, молоденькая англичанка пропѣла одинъ изъ самыхъ популярныхъ англійскихъ романсовъ, который былъ какъ нельзя больше кстати.
Въ залѣ было довольно и англичанъ (это можно было видѣть по краснымъ sorties de bal дамъ и по бѣлокурымъ, съ прямыми проборами, головамъ мужчинъ), но въ остальномъ обществѣ едвали было человѣкъ десять, которые понимали прекрасныя и трогательныя слова романса.
Въ нихъ разсказывалось, какъ три рыбака отплыли изъ пристани на закатѣ солнца и каждый изъ нихъ думалъ о женщинѣ, которая любитъ его больше всего на свѣтѣ, и какъ дѣти ихъ стояли на берегу, провожая ихъ глазами. Хоть море и стонетъ, а плыть надо. Добыча скудна; но на рукахъ столько милаго! "Мужчинамъ работать", говорилъ припѣвъ, "а женщинамъ плакать". Вотъ и ночь. Три бѣдныя женщины сидятъ въ маячной башнѣ и поправляютъ свѣтильни сторожевыхъ лампъ, и смотрятъ на море. Его хлещетъ ливень, всплескиваетъ вѣтеръ. Валы идутъ грозные, черные. Бури такъ внезапны, воды такъ глубоки! "Мужчинамъ работать; а женщинамъ плакать". Поутру, какъ отхлынетъ приливъ, на пескѣ берега будутъ лежать три трупа, и женщины станутъ рыдать надъ ними и ломать руки.... "Мужчинамъ работать, а женщинамъ плакать".
У пѣвицы былъ звучный контральто; она пѣла съ чувствомъ. Слезы дрожали у нея въ голосѣ, когда она повторяла унылый припѣвъ романса. На всѣхъ, даже и на тѣхъ, кто не понималъ слонъ, пѣніе произвело сильное впечатлѣніе. Будь это не любительница, а артистка по ремеслу, ее заставили бы, можетъ быть, не одинъ разъ повторить романсъ.
Единодушными рукоплесканіями ей заключился первый отдѣлъ концерта. Большинство публики поднималось съ мѣстъ и расходилось по другимъ заламъ. Многіе вышли и на крытую галерею, которая тянулась вдоль всего зданія, со стороны моря...
Как хотите, а я, вероятно, поищу собрание сочинений Михаила Ларионовича - да, заинтересовался!
Вышел срок тюремный:
По горам броди;
Со штыком солдата
Нет уж позади.
Воли больше; что же
Стены этих гор
Пуще стен тюремных
Мне теснят простор?
Там под тёмным сводом
Тяжело дышать:
Сердце уставало
Биться и желать.
Здесь над головою
Под лазурный свод
Жаворонок вьётся
И поёт, зовёт.
Михайлов скончался там же, в селе Кадае, в августе 1865-го 36-летним. Что тут скажешь? Всякой сам выбирает себе свой путь. Как истинная "четверка" по дате рождения (родился 4 января) он следовал своему предназначенью, и едва ли мог насладиться жизнью успешного столичного литератора. Кстати, у него был сын - тоже, разумеется, Михаил, родившийся от связи нашего героя с одной Людмилой - женою другого видного демократа Николая Шелгунова, позже арестованного за связь именно с Михайловым (такая революционная "Санта-Барбара!")
Мне кажется, мы не зря и не случайно сегодня вспомнили этого автора. Не хочется впадать в дидактичность, но, думается, мы явно движемся по какой-то циклической направляющей. Ещё недавно возродилось в обществе желание понимания николаевской Эпохи и внимание к ней. А завтра, похоже, мы вновь совершим некий come back in USSR. А - коли так - то и наш Михаил Ларионович, глядишь, снова станет актуален. Тем более что, согласитесь, - писатель-то неплохой!
Февралём мы непременно продолжим, а пока...
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
ЗДЕСЬ - "Русскiй РезонёрЪ" ИЗБРАННОЕ. Сокращённый гид по каналу