Не император, конечно. Про сына греческого стеклодува, что жил в предместьях Афин в III веке от Рождества Христова. Имя, доставшееся ему от отца-философа, было не благословением, а насмешкой. «Смотрите, сам император-стоик к нам пожаловал!» — дразнили его мальчишки, когда он, худой и бледный, сидел с свитком Платона, вместо того чтобы гонять мяч.
Марк ненавидел своё имя. Он чувствовал его тяжесть, как тяжёлый, не по размеру, плащ. Каждый раз, представляясь, он видел в глазах собеседника тот самый вопрос: «И что, ты тоже будешь говорить о добродетели и стоически переносить удары судьбы?»
Его судьба ударила его, когда ему было семнадцать. Чума. Она унесла отца, мать, младшую сестру. Марк остался один в пустом доме, с грудой философских свитков и всепоглощающим горем. Он не был стоиком. Он рыдал, ломал руки, проклинал богов. Свитки с размышлениями его тёзки-императора он швырнул в дальний угол — какие могли быть слова утешения перед лицом такой пустоты?
Отчаяние привело его в порт Пирея. Он нанялся на торговое судно «Арго», идущее в Рим, не разбирая работы. Он хотел убежать. От памяти, от имени, от самого себя.
Капитан «Арго», бывалый морской волк по имени Луций, увидев хилого юношу, лишь фыркнул: «Марк Аврелий? На одном корабле с императором плывём. Посмотрим, насколько ты стоик».
Плавание стало для Марка адом. Его мутило от морской качки, руки в кровь сбивались о канаты, а старший матрос, сириец с лицом, прожжённым солнцем и ветром, находил на него особую злобу. «Эй, Философ! Иди-ка разбери трюм, там крысы твои диалоги жрут!»
Марк ненавидел каждую минуту. Он снова и снова переживал своё горе, и качка, и боль в мышцах были лишь физическим воплощением той бури, что бушевала внутри. Однажды ночью, во время шторма, когда волны перекатывались через палубу, а матросы, обливаясь потом и солёной водой, выбивались из сил, у Марка сдали нервы. Он прижался к борту, охваченный животным страхом, чувствуя, как его разум вот-вот поглотит тьма.
И тут его взгляд упал на Луция. Капитан стоял у штурвала, привязанный ремнями, его лицо было спокойно и сурово. Он не кричал, не ругался. Он просто делал своё дело. Он принимал ярость стихии, не сгибаясь и не жалуясь. Он был… стоиком.
В голове у Марка, поверх воя ветра, прозвучали слова, которые он когда-то швырнул в угол: «Всё, что гармонирует для тебя, мой мир, гармонирует и для меня. Ничто для меня не будет слишком ранним или слишком поздним, если оно своевременно для тебя. Всё — плод для меня, что несут твои, природа, времена года. Всё от тебя, всё в тебе, всё к тебе».
И тогда Марк понял. Он всё понял неправильно. Стоицизм — это не о том, чтобы не чувствовать боль. Это о том, чтобы, чувствуя её, не дать ей сломать твой стержень. Не его вина, что он осиротел. Но его выбор — как нести это бремя.
Он оттолкнулся от борта и, шатаясь, пошёл к матросам, таскавшим воду. Он вцепился в канат вместе со всеми. Его рвало за борт от качки, слёзы смешивались с морской водой, но он не останавливался. Он просто делал то, что должен был делать.
Шторм стих. Утром, измождённый, но живой, Марк стоял на палубе, глядя на восходящее солнце. Подошёл Луций, молча оглядел его с ног до головы и хмыкнул.
«Ну что, Марк Аврелий, — сказал он, и в его голосе впервые не было насмешки, а было некое подобие уважения. — Дождался своего часа?»
Марк посмотрел на него и улыбнулся. Впервые за долгие месяцы. Это была не счастливая улыбка, а улыбка понимания.
«Нет, капитан, — тихо ответил он. — Я просто перестал бежать».
Он больше не ненавидел своё имя. Оно было ему больше не тенью, а компасом. Он был всего лишь сыном стеклодува, но в его груби билось сердце человека, который понял самую суть учения великого императора: жизнь — это не то, что с тобой происходит, а то, как ты это несешь. И он нёс. Стоически.