Автор этх строк в свое время закончил "великую и ужасную Бауманку". И спустя сорок лет по иронии, юмору и сарказму судьбы два года оттрубил в бауманской же лаборатории. В лабе. Лаба -это то место, где обкатываются, куются и шлифуются инженерные кадры. А также там грызут гранит науки студенты, аспиранты и преподавтаели. Злачное метсо любого технического вуза. По итогам - воспоминания. Читайте - не пожалеете.
Часть первая. Сподвижники
Заведующий лабораторией Владимир Грачев и заведующий кафедрой Виталий Иваненко, несомненно, войдут в историю «Бауманки». Они приняли лабораторию в лихие 90-е, когда она лежала в руинах. Здесь царила разруха, пылились надгробиями безжизненные старые станки, в воздухе пахло кошачьей мочой (бродячие кошаки облюбовали лабу, сделав ее своим логовом). Иваненко нашел инвестиции, и «Грачев со товарищи» засучив рукава взялись за дело. Старый металлический хлам был безжалостно выброшен. В лабу были закуплены, завезены и смонтированы новые станки и новое современное оборудование. Для этого пришлось пробивать стены и с задорными криками протаскивать по миллиметру многотонные конструкции мощными бурлацкими рывками вдохновенной кучкой энтузиастов. Это был, может, и не подвиг в чистом виде, но что-то героическое в этом явно было.
Иваненко и Грачев были чистой воды сподвижниками. Такие люди в свое время покоряли Сибирь, осваивали Аляску, открывали Море Лаптевых, мыс Дежнева, строили в чистом поле новые засеки, города и станицы, пробивали во льдах Северный морской путь. В итоге в том месте, которое раньше напоминало логово бродячих котов, возникло современное промышленное предприятие с сотнями работающих. Многие лабы, поднятые сподвижниками из руин, сейчас приносят институту неслабый стабильный доход. А также служит полигоном знаний, где куют свои кандидатские и докторские диссертации аспиранты и обкатывают свои производственные навыки («прокачивают скилы») тысячи студентов.
Про Грачева на факультете кто-то сочинил стишок – на манер «Бородино»:
"Нелегкая досталась доля,
Здесь каждый - гений, каждый – волен,
Каждый талантом своим болен,
Сойдешь с ума от этой роли,
От братии своей».
Будучи искушенным дипломатом, Грачев в работе и с начальством, и с подчиненными тщательно продумывал каждый свой шаг. В итоге вверенная ему лаба напоминает крепкое судно, летящее на всех парусах по спокойным водам.
«Матусевич»
Одна из самых колоритных фигур в лабе – Матусевич.
Это человеком интереснейшей судьбы. Его, как товарища Сухова из «Белого солнца пустыни», «судьба мотала от Амура до Туркестана». Много лет назад он, по глубокому недоразумению и непостижимому выверту судьбы окончил бауманку, подрываясь на каждой сессии, как плохой сапер – на минном поле. Декан много раз пытался могучим броском дискобола вышвырнуть Матусевича из стен института. И забыть о нем, как о дурном сне каком-то наваждении, навсегда. Но каждый раз Матусевич мошенническим образом выкручивался. Делать зубодробительные курсовые и домашние задания ему помогала вся общага – благо он был широко известен в узких кругах. В итоге Матусевич вымучил, выжал, выкрутил, высверлил, извлек из Бауманки вожделенный диплом. После чего с головой окунулся в медийную сферу. В нем открылась роковая бездна медийных талантов. Сам себя он называл «волшебником слова, гиеной пера виртуозом метафоры, акулой риторики, неистовым демиургом и ястребом русской словесности». Все – в одном «флаконе».
Он публиковался в самых разных изданиях – от студенческой стенгазеты до респектабельных западных контор. А спустя много лет катапульта судьбы забросила любителя острых ощущений и жизненных пертурбаций обратно в стены «альма матер». Первое время Матусевич ходил по родным коридорам, и слезы ностальгии бороздили его щетинистое лицо. А потом вокруг его фигуры в лабе опять вскипели нешуточные страсти – Матусевич не мог себе изменить. «В борьбе обретешь ты право свое!» – это было про него сказано И с ним боролась полвина лабы. Хотя другая половина боролась за небо. Скучно не было никому.
Поджигатель
За время работы в амплуа лабного завхоза Матусевич чуть было не спалил родную Бауманку несколько раз. Причем каждый раз помимо своей воли. Однажды, работая болгаркой, он рассыпал вокруг себя фейерверк искр, которые подожгли вату и какую-то ветошь. Сам Матусевич, отложив «болгарку», с чувством выполненного долга «отчалил отобедать». Дым же после возгорания быстро заполнил все коридоры института. Пришлось прервать занятия и от греха подальше вывести сотни студентов из аудиторий. Вернувшись к месту событий, Матусевич был искренне удивлен результатом своих усилий. Это не помешало ему буквально через час устроить второе возгорание. Закрашивая какую-то табличку, он распылил аэрозоль в неположенном месте. И снова сработала пожарная сигнализация. И снова его зафиксировали на месте преступления. Служба безопасности не успевала составлять акты.
Но самое главное – Матусевич считал себя непревзойденным остряком. Он подтрунивал над всеми – студентами, аспирантами, иногда даже над начальством. И искренне полагал, что равных ему в стенах Бауманки не было и нет. До тех пор, пока не напоролся на студента Генова.
Гений юмора. Генов.
Учеба в Бауманке – жесть. Лютая учеба. Бесконечные домашние задания (дз), которые еще нужно суметь защитить, курсовые, лабораторные работы, которые в лабах длятся порой по двенадцать часов кряду...
Надо уметь снимать накопившийся стресс. Если не придумаешь, как переключать внутренний «псих-рубильник» – можешь словить нервный срыв.
Каждый бауманец свой «инсайд-рубильник» переключает по-своему. Кто-то до седьмого пота качается в спортзалах. Кто-то до потери пульса носится по беговым дорожкам близлежащего лефортовского стадиона. Кто-то зависает в близлежащих барах. Кто-то ударяется в спортивную «экстремалку» – адреналин позволяет на время отключиться от термеха и сопромата. Кто-то музицирует по вечерам на гитаре. Кто-то играет в местном театре. А кто-то фонтанирует остротами и троллит своих сокурсников и себя самого, вызывая у всех приступ позитива. Но чувство юмора – дар достаточно редкий. Немногие умеют взорвать ситуацию и включить фонтан эмоций "уважаемой публики".
Один из них – студент Генов.
Первый «боевой контакт» Генова и Матусевича состоялся после того, как «гиена пера» где-то в архивах Бауманки надыбал цельный мешок женских туфель. После чего в местной столярке исполнил из них целую серию деревянных скульптур "Из жизни подкаблучников» В этих скульптурах под женскими каблуками извивались и стенали деревянные подкаблучники. Кавалькада древесных несчастливцев была выставлена в прилабной кафешке ( сами инженеры называли ее БП – блок питания). Узрев эти шедевры, Генов поздно вечером пробрался в блок и приклеил на мордаху каждого древесного страдальца фото Матусевича, которое нарыл в Инете. После чего с видом отрешенной добропорядочности технично слинял из лабы. Вошедший в БП для «планового закусона» Матусевич был потрясен содеянным. В лабе у него появился достойный конкурент.
В первый же день очного знакомства Генов отметил тонкий изысканный вкус Матусевича, зафиксировав у того "галстук «цвета кинжального удара" и свитер с «колоратурой взбесившегося хамелеона». "Шутейки у вас, сударь, по своей убогости напоминают эротический сон агрария, и имеют сугубо мемориальную ценность», – ехидно отметило юное дарование, оценивая таланты противника. Матусевич сделался буен и обильно истек ядовитой лимфой.
Кроме того, Генов совершенно искренне полагал, что вся работа Матусевича в лабе напоминала в лучшем случае – расслабленную синекуру, в худшем – олимпийские игры для живучих выкидышей. После чего стал долбить Матусевича его же оружием – стихами. Получилось весьма остроумно:
«Наш Матусевич вирши пишет
Так же, как ест, и пьет, и дышит.
Но коль писал бы он нечасто
Мы задохнулись бы от счастья.
А кои затаил дыханье,
В лабе рвануло б беснованье»
После чего при каждой встрече у оппонентов между лопаток пробегал охотничий озноб. В голове начинал калейдоскопить идей – как техничней «уесть супостата». Вскипал интеллектуальный бокс. Обоих оппонентов могла откупорить незначительная деталь из жизни соперника, вызвав гомеопатическую долю сарказма.
Когда институтские стоматологи выставили Матусевичу больной передний зуб, Генов с глумливой вежливостью присоветовал тому почаще посвистывать и произносить слова с буквой «с». А когда прореху заделали имплантантом, подметил что в этот день Матусевич осчастливил всю лабу «ослепительной фаянсовой улыбкой».
Более полугода Генов и Матусевич бились плакатами – рисовали друг на друга карикатуры, плакаты, снабжали их ядовитыми стихами и вывешивали в лабе на всех местах. Вся лаба искренне резвилась, наблюдая за этой дуэлью эпиграмм и карикатур. А в день увольнения Матусевича Генов вывесил на лабном промышленном холодильнике огромное фото Матусевича, на котором тот обнимал кара-кумского верблюда, перечеркнув его черной траурной лентой с надписью «Скорбим». Говорят, скорбит он по своему визави до сих пор.
Р S. От автора. Разумеется, все персоналии в этом опусе выдуманы, а все совпадения – случайны.
(Продолжение следует)