Это очерк о моем земляке. Недавно он умер от ран. Памяти его посвящается.
Встреча на КПП
Я общался с этим человеком всего три дня – в феврале 2022-го. Но встречу эту я запомнил на всю жизнь. Она разделила мою судьбу на две части – до того, что случилось в тот промозглый февральский день на КПП «Матвеев курган», и после. А жизнь моего случайного знакомого вместила в себя столько потрясений, переживаний, мятежа и утрат, что хватило бы на десяток других. Судьба в тот день свела нас троих в одном месте – русского Игоря Моисеева, казаха Асхата Хасенова и чеченца Илеса Висаитова. Встретились мы совершенно случайно. Просто оказались в общей массе добровольцев из России, которые рвались на Донбасс. Их на том пограничном посту набралось больше сотни. Тогда наша армия пересекла границу с Украиной, и всем хотелось быть в числе тех, кто начнёт освобождать жителей Донбасса от нацистов. Тогда казалось, что можно обойтись регулярными войсками. И пограничники, получив отмашку сверху, тормознули всех добровольцев на границе. Граница действительно оказалась «на замке». В итоге мы «зависли» в местной придорожной гостинице. – А вон тот паренёк тоже из Оренбуржья, как и ты, – сказал мне кто-то, указывая на молодого скуластого казаха с волевым лицом. Казах говорил с кем-то по телефону, затягиваясь сигаретой. – Здорово, зёма! Откуда будешь? – С Новоорска. – А я с Медногорска. Он улыбнулся. Мы обнялись как родные. А потом наши пути разошлись. И мы разъехались в разные стороны, чтобы спустя полтора года встретиться в Москве, в госпитале Вишневского. Тогда Асхат остался на КПП ждать вызова своих ребят «из-за ленточки», мы же вместе с чеченцем Илесом рванули в Грозный. У нас были планы прорваться на Украину из Чечни – вместе с отрядом «Ахмат». В результате Илеса в Грозном скрутили многочисленные братья и сёстры, так и не отпустив воевать непутёвого родственника. А у меня закончились командировочные, и я вернулся домой. А вот Асхат всё же прорвался через границу. И с головой окунулся в свою вторую войну (первая у него была в Чечне). Парень он оказался опытный и работал по любому профилю – и как разведчик, и как штурмовик, и как диверсант. В перерывах между «боевыми» выходил на связь «из-за ленточки». Возможно, для него я был одним из тех живых мостков, что связывали его с прежней мирной жизнью. Но вся его жизнь была сплошной войной. Мы гонялись за ними, они – за нами Первая война для Асхата началась сразу после «срочки». Наверное, армия разбудила в нём «человека боя». Возможно, сыграли роль гены каких-то далёких степных предков (родители Асхата – люди сугубо мирных профессий). И Асхат пошёл в военкомат. Подписал контракт. И тут грянула Чечня. Два года контрактник Хасенов вместе с разведчиками воздушно-штурмовых поисковых групп 46-й бригады гонялся за ваххабитами по всему Кавказу. – Там я оказался на своей волне, – вспоминает боец. – Мы работали в Нальчике, Кизляре, Шелковской, Орджоникидзевской, искали схроны с оружием, зачищали аулы. Ваххабиты в свою очередь охотились за нами. Поэтому передвигались мы зачастую на гражданских фурах, «буханках», молоковозах и рефрижераторах. Мы гонялись за ними, ваххабиты – за нами, – вспоминает Асхат. – Такая вот там шла охота. Надо было передумать, перехитрить противника, обвести его вокруг пальца. И накрыть его в самый неожиданный момент. В этом была своя опасность, азарт и адреналин. Но это была моя стихия, моё призвание, мой путь. Настоящая мужская работа – со своим смыслом и неброской героикой. Мы ощущали себя «живым щитом» южных рубежей страны. Одна эта мысль приподнимала тебя над землёй, помещая в новые, ранее неведомые материи высшего порядка… Через три года я вернулся в родной Новоорск. А мне даже сигареты в магазине продавать отказывались. Я слишком молодо выглядел для своих лет. Показываю женщине-продавцу ветеранскую книжку – у неё глаза на лоб: «Совсем ещё пацан – и уже ветеран? Да не поверю!». «Меня повело и потащило…» После Чечни Асхат не рассчитывал продолжать военную карьеру. Переехал в Москву, устроился на мясокомбинат, стал подумывать о женитьбе. Но тут случился Крым. А потом нацисты навалились на Донбасс. Бывшие сослуживцы рванули туда добровольцами. «Давай с нами, Асхат!» – прислали весточку, когда он отдыхал у родных. И снова в душе поднялась волна ощущений и воспоминаний. Асхат услышал далёкий, щемящий душу зов предков. «Меня вызывают в Москву, на работу», – сказал он маме. Обнял её на прощание и отправился на свою вторую войну. – Когда приехал на Донбасс, местные жители встретили как родного, – вспоминает Асхат. – Как спасителя встретили. Женщины обнимали, плакали, крестили меня, мусульманина, несли из дома последнее. И меня снова повело и потащило. Я понял, что обратно уже не вернусь. Ни при каких. И не смогу остановиться…
Другая война
Я к тому времени уже много чего повидал, но здесь война совсем другая – и по общему напряжению, и по жестокости, – говорит Асхат. – С Чечнёй не сравнить. В 2014 году я заехал в батальон «Восток», в группу Старого, где работал в разведке. Потом перешёл в сотую бригаду ДНР. А в 2022-м, когда наши зашли на Украину, я заехал в бригаду «Пятнашка», которой командовал уже знаменитый на всю страну Абхаз. Абхаз, конечно, красавчик. Настоящий воин. И самородок. Его родня умоляла вернуться домой, в Абхазию. Потом смирились. Он и сейчас там. В «пятнашке» погиб мой друг Шах. Я провожал его в последний путь на «буханке», до ростовского госпиталя. «Буханка» подпрыгивала на ухабах, и Шах вздрагивал и поворачивался, словно во сне. Только не дышал. Я смотрел на него, стараясь запомнить черты его потемневшего и затвердевшего лица. Это очень тяжёлое испытание – провожать вчера ещё живого твоего друга в последний путь. Словами не передать.
Страшное лицо войны.
После «пятнашки» я зашёл в Боевой армейский резерв – отряд БАРС-13. Это было уже другое направление. Я там постоянно менял эти направления. В БАРСе в Шервудском лесу погиб ещё один мой друг и брат – пулемётчик Шаман. Нас тогда засыпали минами. Прилёт был очень точный. Одна из мин взорвалась перед нами, другая врезалась в дерево, в двух метрах от меня, а третья прилетела прямо в окоп. И пулемётчик Шаман ушёл на небеса. Хоронили ребята его без меня – я был в это время «за ленточкой». Но от моего имени парни мою ленточку вплели в траурный венок. Как они воюют – Как вообще воюют украинцы? Своеобразно, – продолжает рассказывать Асхат. – В жёстком стрелковом бою они себя проявить не могут. Душка не хватает. Начинают «откатывать». За арту (артиллерию – И.М.) свою прячутся. А арта уже по их наводке начинает издалека долбить по нашим позициям. Так же себя и поляки ведут, и другие наёмники. Это вообще западная тактика боя, я так понимаю. Да и не выдержат они с нами ближнего боя. Сломаются. Нацики – вообще звери. Нелюди. Их патологическая жестокость и по отношению к пленным, и к мирным не знает предела. Мне кажется, фашисты бы до такого не додумались. Подлинные бесславные ублюдки. Мы их называли «немцами». Но при жёстком штурме они тоже ломаются. Хотя и цепляются за свои позиции до последнего. И оборудуют их в принципе грамотно.
Возвращение
После БАРСа какое-то время пробыл дома. Потом вернулся. Я уже не мог без войны, без фронтового братства, без ощущения боя. Да и отомстить за парней хотелось. И я заехал в 108-й десантно-штурмовой батальон. Специфика была всё та же – разведка, диверсии, штурмы. Всё время в движении. Разведка на позициях не стоит, она постоянно в поиске, в засадах, в переходах. Персиновка, Казачьи лагеря, Богородичное, Сухая каменка – я всё это прошёл, пробежал, на брюхе прополз – от куста к кусту, от блиндажа к блиндажу, от окопа к окопу. Помню, как мы с четырьмя стволами десять дней держали промзону под Авдеевкой. Обломались они тогда. А позже под Марьинкой целый склад «Джавелинов» взяли. А потом наш 108-й батальон кинули в Запорожье, в Херсонскую область, в село Днепряное, на берег Днепра. Там мы ночью из КОРДов (крупнокалиберный пулемёт – И.М.) потопили десант, который ночью скрытно летел к нам на моторных катерах. Один из убитых так и остался лежать в лодке с оторванной головой. Прямым попаданием ему голову отрубило. В Запорожье мы тогда крепко встряли. Я был командиром отделения штурмовой группы. Нас с Днепра, с того самого места, где потопили диверсантов, перебросили в Запорожье, за Токмак. Мы шли ночью на помощь к морпехам. Там под селом Вербовым мы и подорвались. Мы выходили на позиции через «зелёнку», и нас накрыл дрон-камикадзе. А потом стала «накладывать» арта. Попёрла пехота. Судя по крикам – поляки. Они хотели взять нас живьём. Спасли нас ротный и бойцы Химик, Кот и Малой. Благодаря им я второй раз на свет родился. Они открыли встречный стрелковый бой, осадили нападавших, перемотали нас всех – под огнём арты, вызвали эвакуацию. Вывозили нас всех двое суток, на «буханке», по ночам. Везли какими-то лесопосадками, тайными тропами. Сначала – в Мариуполь, потом – в Ростов. И всё это время я был в коме. Позже меня перевели в Москву, в госпиталь Вишневского. Вот сижу теперь здесь, жду операцию.
Ребят моих – тех, кто выжил – по другим госпиталям раскидали. Немного нас осталось.
Иногда закрываю глаза – и передо мной проходят все мои погибшие братья – Шах, Шаман, Таран, напарник мой Серёга из Донецка, Киря… И сердце начинает щемить так нестерпимо. Спасают только мысли о родных, о семье и мои братья по оружию. Их у меня много – в «Редуте», «Факеле», «Потоке», других спецназах. Я на связи с ними со всеми. Скоро вот ротный должен приехать. Жду не дождусь. Здесь, в госпитале, иногда смотрю на себя в зеркало, а на меня словно чужой человек смотрит. Не тот паренёк из Новоорска, которому продавцы в сигаретах отказывали. Лицо уставшее, в шрамах, глаза – чёрные от пережитого. Ранение-то тяжёлое. Может, даже инвалидность дадут. Но на нас накинулась огромная свора взбесившихся людоедов. И пускать сюда эту нечисть было нельзя. Они ведь нас животной ненавистью ненавидят. И навалились на нас там, на Украине, всем миром. Всей своей несметной кодлой. Кого я там только не видел – американцы, англичане, немцы, французы, негры… В некоторых частях и украинцев-то уже не осталось – одни иностранцы. Негров в солнечный день хорошо видать с квадрокоптеров – по цвету кожи. И бегают они по-другому – не так, как европейцы. Поляков – вообще не счесть. Кстати, и Шаман, и Шах в бою с поляками погибли. Они не остановятся ни перед чем. Если мы их сами не остановим. Мама Родители, конечно, переживают. Сначала умоляли вернуться. Потом поняли, что я по-другому жить уже не смогу. И смирились.
Мама
Мама только по ночам, я чувствую, плачет. Особенно после моего второго тяжёлого ранения. Я же фактически с того света вернулся. Если бы не ребята – был бы я уже на небесах. Вместе с Шаманом и Шахом. Там бы интервью давал. Она так просила, чтобы я вернулся в семью… А я говорю ей: у меня теперь здесь, на фронте, новая жизнь, новая семья, новые братья, и оставить их я уже не смогу. Они мне роднее родных. Да, бывает, поцапаемся. Но тут же отходим. Помню, во время одного длинного ночного перехода мы жёстко закусились с парнем с позывным Таран. Таран был родом из Иркутска, работал снайпером в разведке. Ему переход дался тяжело, и он начал отставать. И нас всех тормозить. Я взъелся на него. Мы жёстко тогда закусились. А потом одновременно шагнули друг другу навстречу и обнялись. Мы же братья, мы на войне. Может, брат твой в страшную для тебя минуту жизнь твою спасёт. Ты спрашиваешь, почему я воюю? Почему мне не жалко родных? Ещё как жалко. Иногда мне снится сон – мамуля тихо по ночам достанет моё фото, долго смотрит, вглядывается в своего непутёвого сына, гладит фото ладонью, а у самой слёзы по щекам текут. Я думаю, в жизни всё именно так и происходит. Но деды наши тоже воевали. И погибали. И так же их мамы и жёны тогда переживали и плакали. И мы, как и они тогда, воюем – чтобы выжить. Чтобы само имя России не померкло. Вот как-то так, товарищ журналист.