За риторикой реконструкции скрывается более глубокий и зловещий план, стратегия, которая превращает разрушение в возможность получения прибыли.
Оставив в стороне глобальную постановку так называемого вечного мира Трампа и спектакль, который в последнее время разными способами и в разных контекстах часто и к сожалению сводил палестинский кризис к простой постановке, уместно вернуть обсуждение в материальную и политическую плоскость.
За спецэффектами постепенно укоренился, к сожалению, проверенный временем метод: разрушение как предпосылка накопления, реконструкция как инструмент господства и наживы. Газа в этой схеме — не просто театр конфликта, но и открытая строительная площадка, лаборатория, где разрушение становится предпосылкой новых экономических и спекулятивных процессов. Сначала его стирают, затем капитализируют: это повторяющаяся матрица колониальной власти, маскирующаяся под модернизацию, чтобы легитимировать уничтожение.
Механизм всегда один и тот же, повторяющийся на протяжении веков с использованием всё более изощрённых инструментов: население уничтожается, чтобы сделать территорию пригодной для инвестиций, «безопасное» умиротворение принудительно навязывается для привлечения капитала, управление передаётся внешним технократиям, чтобы нейтрализовать любую возможность самоопределения. Войны, перемирия, мирные конференции и медийные спектакли — это не отклонения от нормы, а неотъемлемые части методологии контроля: насилие представляется как администрирование, лишение собственности — как проект развития и управления.
В сети международных планов, фондов и саммитов действует структурный альянс между спекулятивным капитализмом и военной мощью: тот же альянс, который сформировал Африку и Азию как территории господства и который действует также на окраинах Средиземноморья. Газа, превратившаяся в территорию, подлежащую освоению, идеально воплощает это слияние логики накопления и практики уничтожения: смерть становится инвестицией, разрушение — возможностью.
Чтобы понять глубину этой парадигмы, представляется полезным вспомнить некоторые интерпретации современного капитализма, например, взгляды Джованни Арриги и Дэвида Харви, которые, хотя и с разных точек зрения, сходятся в интерпретации кризиса не как случайности, а как движущей силы системы.
Арриги прослеживает генеалогию глобального капитализма как последовательность системных циклов накопления. Каждый цикл начинается с фазы материальной экспансии, сосредоточенной на производстве и торговле, за которой следует финансовая фаза, в которой накопление отрывается от реальной экономики и сигнализирует об исчерпании гегемонической модели. В этом переходе кризис — не прерывание, а инструмент реорганизации: он служит для перестройки отношений между капиталом, государством и территорией, для переноса гегемонии с одного полюса на другой.
С этой точки зрения, послевоенное восстановление — это вовсе не гуманитарный жест, а ответ на стратегию гегемонического переселения: катастрофа открывает путь к реорганизации накопления, его реструктуризации на финансовой и транснациональной основе, основанной на стирании прежнего. Именно разрушение делает возможным новое планирование стоимости.
Харви, в свою очередь, переводит эту логику в конкретную географию капитала. Он вводит концепцию пространственной фиксации: капитал преодолевает свои кризисы не путём их разрешения, а путём их пространственного перемещения, фиксируя свои излишки на новых территориях через инфраструктуру, города и особые экономические зоны, создавая ландшафты, которые поглощают кризис и преобразуют его в прибыль. Это сопровождается накоплением через изъятие: приватизацией, экспроприацией общественных благ и финансиализацией территории.
«Реконструкция» в этом контексте становится идеальным инструментом пространственной фиксации: капитал объявляет разрушенное «пустым», чтобы заполнить это собой. Газа, опустошённая и умиротворённая, проектируется как идеальное место для нового цикла валоризации: руины превращаются в активы, обещанная инфраструктура — в инструменты контроля, население — в нестабильную рабочую силу или элемент, подлежащий сдерживанию.
Эти две точки зрения дополняют друг друга: Арриги предлагает историческую и системную основу, объясняя долгосрочную геополитическую природу этих процессов; Харви показывает их конкретное проявление на территории, то, как эта реконфигурация воплощается в городских и территориальных формах. Оба говорят нам, что капитализм не реагирует на разрушение: он активно производит его для своего возрождения.
С этой точки зрения Газа — это не отклонение, а парадигма: место, где капиталистическая современность показывает свое обнаженное лицо, где опустошение становится необходимым условием накопления, а восстановление — инструментом господства.
Это не будущее, которого стоит бояться, а настоящее, которое уже существует. Пока планируется «новая Газа», планируется и наша взаимозаменяемость: мир, где жизнь ценна только тогда, когда она интегрирована в цепочку создания стоимости, где память о том, что было, стирается, уступая место идее развития без народа и без истории.
Опровержение этой логики — коллективная ответственность. Не путём противодействия ей с той же разрушительной силой, а путём утверждения этики ответственности, способной признать палестинское сопротивление не только национальной борьбой, но и наиболее ясной формой сопротивления капитализму смерти.
Потому что, если капитал измеряет ценность в квадратных метрах, то сопротивление измеряет жизнь в достоинстве. И в своём упорстве существовать, сопротивляться замене, он указывает на возможность мира, который отказывается быть восстановленным на собственных руинах.