Начало ХХ века в России – это невероятное и удивительное время. За событиями, происходившими в нашей стране, следили, конечно, многие. И не только с безопасного расстояния. В драматичные моменты российской истории здесь хватало любопытствующих иностранцев. Пожалуй, самым внимательным и самым терпеливым свидетелем поисков Россией новых путей и смыслов стал французский славист Пьер Паскаль.
Текст: Марина Ярдаева, фото предоставлены Н. Золотаревой
Ревностный католик, сочувствующий коммунизму, прожил в России и СССР семнадцать лет. Был награжден императором Николаем II, встречался с Вячеславом Ивановым, спорил с философом Николаем Бердяевым, дружил с писателем Борисом Пильняком. И составил подробнейшую летопись русской жизни c 1916 по 1933 год. Да, Пьер Паскаль – личность сложная, на первый взгляд даже парадоксальная. Ведь каково это: быть поклонником Владимира Соловьева, зачитываться Гоголем и Достоевским, стремиться к объединению главных христианских церквей и вместе с тем восхищаться Лениным и служить большевизму? Чтобы хотя бы приблизиться к пониманию его непростой биографии, начать, пожалуй, следует с истоков.
Пьер Паскаль родился 22 июля 1890 года в небольшом французском городке Иссуар. Отцом будущего слависта был учитель латыни и греческого. Светлые воспоминания детства: прекрасная библиотека в доме и чудесная церковь XII века в городе. Но были и иные: общая холодно-буржуазная атмосфера, притеснение матерью слуг, религиозная индифферентность окружения. Маленький человек, терзаемый необъяснимым жаром души, чувствовал себя неуютно. И как многие страждущие неведомого, юноша решил, что путь к истине долог, извилист и труден. Например, он может проходить через далекую северную страну. «Я начал учить русский язык. Он пробудил во мне религиозное чувство», – вспоминал Паскаль.
Русским языком Пьер заинтересовался в парижском лицее. Курс был ознакомительным и только раздразнил ученика. Паскаль продолжил изучать язык с помощью пожилой русской эмигрантки Вяльцевой. Она была революционеркой и не только передала ученику знание грамматики, но и заинтересовала идеями социальной справедливости. Да и русская литература, на материале которой постигался язык, этому способствовала. Довершили дело занятия в студенческой группе аббата Фернана Порталя – французского идеолога воссоединения католической и православной церквей. Аббат считал, что главную роль в этом движении должна сыграть Россия.
Стоит ли удивляться тому, что Паскаль мечтал побывать в нашей стране? Возможность такая представилась в 1911 году. Учась в «Эколь Нормаль Сюперьер» (Высшая нормальная педагогическая школа. – Прим. ред.), он попросил стипендию для поездки в Россию, чтобы собрать материал к дипломной работе, посвященной жизни философа и дипломата Жозефа де Местра в Петербурге. Деньги Паскаль получил и посетил Одессу, Киев, Нежин, где учился его любимый Гоголь, Курск, Оптину пустынь, Москву, Тверь и Петербург. Россия его очаровала. Поэтому уже через год он вновь возвращается сюда на летние каникулы.
МИССИЯ
В 1914 году Паскаль, несмотря на свои пацифистские убеждения, отправился на фронт, где был дважды ранен. После лечения ему предлагают войти во Французскую военную миссию, направлявшуюся в Российскую империю (миссия выполняла союзнические обязательства Франции перед Россией, оказывая помощь в войне, а также занималась пропагандой, стремясь активизировать действия Русской армии. – Прим. ред.). Тут не о чем было раздумывать. В середине мая 1916 года лейтенант Паскаль прибыл в Петроград.
Стать хорошим пропагандистом Паскаль не надеялся. По собственному признанию, ему не хватало для этого убежденности в мотивированности поучающего тона, да и русских он никогда не считал нуждающимися в наставлениях. С гораздо большей увлеченностью он знакомился с русской культурой, читал Розанова, Горького и Достоевского, посещал мессы и разговаривал со священниками о возможности объединения церквей. А еще писал заметки о происходящем в России: «Русский народ хочет только одного: жертвовать собой. Достойно сожаления, что правительство, особенно в настоящее время, больше ему не доверяет. Вначале имел место замечательный порыв. <…> Но воспользоваться этим патриотическим подъемом не сумели. Политические эмигранты в Париже почти все хотели вернуться в Россию в качестве солдат; им ответили, что если они вернутся, то будут арестованы».
Паскаль пишет дневник почти ежедневно. Он фиксирует события, не пускаясь в прогнозы и увещевания. И тем не менее невозможно по этим кратким записям не увидеть приближения катастрофы. Февральскую революцию 1917 года приветствуют, интеллигенция радуется свободе, Пьер Паскаль, как и все, ждет обновления. Однако его же заметки показывают, как все рассыпается: на фронтах отступления и дезертирство, в городах беспорядки, заводы останавливаются, деревня загибается без мужика. И Временное правительство не в силах ничего удержать.
А делать между тем что-то надо. Для начала нужно закончить войну. Но революционеры попали в собственную ловушку. Провозгласив свободу, революция морально освободила и солдата. Теперь он сам должен решить, как быть. И найти не навязанные никем причины своего решения. Как пишет Паскаль в дневнике: «Русский народ ныне должен сам себе повелеть воевать: его жизненный инстинкт встает на дыбы, природа и чувство долга вступили в жестокую и мучительную борьбу». Но солдаты воевать не хотят. Сгорающие со стыда офицеры ежедневно осаждают отдел, где трудится Паскаль, просят содействия в переводе во французскую армию. Интеллигенция заламывает руки, ищет виноватых и ждет вмешательства Запада. Паскаль смотрит на все это с недоумением: «Поражен и изумлен общим пессимизмом этих людей. Мне кажется, он зиждется на старой идее интеллектуалов, что Россия вторична по отношению к «Европе», а потому последняя должна судить о ней как наставник об ученике; и еще на политическом предрассудке либералов, которые хотели бы видеть царский режим виноватым в тысяче ошибок». Паскаль не понимает происходящего. Какая уже разница, кто виноват? Если царизм был плох, если его снесли, надо же взять и ответственность за это, а не сваливать на него все новые беды. Надо навести порядок. К чему демагогия? Неудивительно, что сила, которая не растерялась, все же нашлась. Бесцеремонная, грубая, напугавшая многих, в том числе и француза. «Утром в трамвае видел косматого, жуткого вида человека (тип злобного большевика, сказал я себе)», – записал он 28 июля 1917 года.
Дальше в дневнике – хроники разрушения повседневности: инфляция, очереди, торговля папиросами поштучно. Описания грустных мелочей жизни прерывает сообщение о Корниловском мятеже, поданное через противоречивые газетные сводки. А затем – будничное описание большевистского переворота. Паскаль слушает людей, записывает их реплики. «Встречаю пару. Женщина говорит: «В конце концов, что требуется: прежде всего порядок, потом еда». <…> Один офицер на Мариинской площади заявил: «Ни за что на свете не буду защищать эту сволочь Керенского» <…> Разговор прапорщиков справа и слева: «Большевики взяли власть». А потом всё: полное безразличие. Они говорили о своих деревнях».
В ЛОНЕ КОММУНИЗМА
Но Россия осталась. И продолжились споры, конференции, дебаты, лекции. В том числе и о роли церкви в новом государстве. Многие говорили, что без принципов христианства невозможно решить социальный вопрос. Это было близко Паскалю. Но одно дело – теоретические споры, а другое – реальность, в которой народ-богоносец разрушал сам себя. Француз пересказывает случай: «Жители одной деревни в Тульской губернии два года назад пышно похоронили на общественный счет дочь своего бывшего помещика, убитого на войне. Даже часовенку возвели над могилой. Недавно они принялись грабить собственность, раскопали могилу, вскрыли гроб и сняли с трупа ботинки».
А еще есть вопрос о мире. Все его ждут. Может, если он наступит, все будет не напрасно и жизнь наладится?
Жизнь не то чтобы налаживается, но продолжается. Французская миссия переезжает в Москву, город, который Паскаль любит за его самобытность гораздо больше Петрограда. Народ празднует Пасху. Во время служб в храмах битком народу – все классы. Интеллигенция собирается также в гостиных. Паскаль встречается с Бердяевым. Записывает: «Удивительно, но мы нашли общий язык! Он говорит, что я более русский, чем он». Посещает вечер у Вячеслава Иванова. Оказывается, жить не только не страшно, но и интересно. Кругом споры о будущем. Значит, оно возможно. Об этом Паскаль сообщает матери в письме: «Россия – не такая страна, какой ее изображают газеты: прежде всего она есть надежда на будущее, ее единственная вина состоит в том, что она воплощает прогресс, а первопроходцы всегда несчастны». Брату он пишет: «Россия – истина завтрашнего дня».
Так совершается еще не вполне осознаваемая французом перемена. И когда появляется необходимость сделать важный выбор, Паскаль, как сам признается, делает его, не успев ничего обдумать, следуя чувству. Выбор этот – отказ вернуться на родину после прекращения работы Французской миссии. Он остается в России, несмотря на отсутствие ясных перспектив.
Этим импульсивным выбором заканчивается первый том «Русского дневника» Паскаля. А следующему автор уже вполне осознанно дает красноречивое название «В лоне коммунизма», по его собственному объяснению, «подобно тому, как говорят «в лоне церкви». Материалистическое учение, давшее движение новому государству, соединилось для Паскаля с идеалистическими ожиданиями торжества христианских ценностей на земле: принципов свободы и равенства, когда нет больше ни иудея, ни эллина, ни господина, ни раба. Паскаль остается в России не просто в качестве пассивного наблюдателя, он стремится в гущу событий, хочет занять место в новой системе. Обстоятельства благоволят: Паскаль получает работу в Народном комиссариате иностранных дел.
В 1919–1920 годах он готовит материалы для советской и французской печати левого толка, ведет радиопередачи на родном языке, в которых рассказывает о достижениях Советского государства. Занимается он этим совершенно искренне, что подтверждают его письма родным. «Я очень счастлив в доброй России», – пишет он отцу. Живет при этом чрезвычайно трудно и бедно, как и большинство русских людей: отапливает жилье остатками мебели, ест мерзлую картошку, носит вещи с чужого плеча. Но ничего не затмевает его надежд. И даже через десятки лет, давно разочаровавшись в коммунизме, он говорил, что надежды эти были оправданны, а трудности не ввергали в отчаяние. Уже во Франции Паскаль рассказывал своему ученику Жоржу Нива: «Я всегда прекрасно себя чувствовал в России. Голодали, ну что ж – голодали, холодно было, ну что ж – холодно было. Но зато чувствовалось, что мы ищем правду».
Сам он действительно отчаянно эту правду искал – никаким пропагандистом на зарплате он, конечно, не был. Радуясь отмене большевиками смертной казни, он в то же время старается добыть честную статистику по уже исполненным приговорам. Ругая бывших союзников России за стремление разграбить ее под видом поддержки Белого движения, он пишет и о том, как стонет крестьянство от политики военного коммунизма. А наблюдая за борьбой с религией, Паскаль ищет и находит свидетельства, что христианство не чуждо даже большевикам: приводит в дневнике наивную и добрую статью о Рождестве, опубликованную в «Правде». А уж народ, считает Паскаль, держится за Бога самой своей природой.
Это внимание к тому, как русский человек сохраняет веру не только в партию, но и в силу высшего порядка, а также собственная религиозность вышли Паскалю боком. Начальству сообщили, что сотрудник комиссариата дискредитирует советскую идею, не пропускает ни одной церковной службы. Началось расследование. В декабре 1919 года Паскалю пришлось писать объяснительную. Француз изложил все как есть: «Я – католик, то есть в силу ряда философских, исторических и нравственных причин, излагать которые заняло бы много времени, я сознательно признаю истинность учения католической церкви. <…> Я – коммунист, то есть сознательно признаю справедливость всех теоретических, политических, исторических или тактических положений, содержащихся в Российской коммунистической партии. <…> Я считаю коммунизм и католицизм, каковыми они являются без искажений, не только совместимыми, но и необходимым образом дополняющими друг друга». Николай Бухарин выругался, что у Паскаля в голове каша, что он пытается примирить непримиримое: «Сумму теологии» Фомы Аквинского и «Капитал» Маркса. Но все же защитил француза.
После разбирательства Паскаль остался работать в России. И продолжил свой собственный поиск правды. В конце лета 1920 года он готовит большую статью «Нравственные итоги Советского государства». Он пишет о почти достигнутом экономическом и моральном равенстве, восстановлении человеческого достоинства у тех, кто ранее чувствовал себя ничтожным, разрушении классов, освобождении женщины, распространении образования. И завоевания большевиков выглядят действительно впечатляющими. Но, кажется, это был пик душевного порыва иностранца в принятии коммунизма таким, каким он утвердился в России. С каждым днем французу все труднее уравновешивать чем-то хорошим и обнадеживающим пороки большевизма. К ним Паскаль относит «бюрократизм, лихорадочную гонку за окладами и пайками, откровенно буржуазный образ жизни руководителей, низкопоклонство масс».
Дальше – больше. Происходят события, которые невозможно оправдать. В марте 1921-го против диктатуры большевиков выступили кронштадтские матросы – люди, без поддержки которых сама революция в России, казалось, была невозможна. Восстание жестоко подавили, а после в городе начались массовые репрессии. В Москве в это же самое время проходил X съезд партии. На съезде за анархо-синдикалистский уклон была строго осуждена «рабочая оппозиция», представленная профсоюзами. Видеть все это было горько. «Великие надежды октября 1917 года развеялись. «Вся власть Советам!», рабочее управление администрацией и хозяйством, равенство людей, отмирание государства, создание нового общества – эти цели народной революции, утвержденные Лениным, оказались не более чем словами, насмешкой. Те, кто верил в это, потерпели поражение», – пишет в это время Паскаль в своем дневнике.
БЕГСТВО В ИСТОРИЮ
А потом наступил НЭП, повергший Паскаля в настоящее отчаяние. Все, от чего он бежал из Франции – мещанство, посредственность, вещизм, жажда легких удовольствий, – все это вернулось в Россию. Вернулось с гувернантками, горничными, попойками в ресторанах, дорогими куртизанками, коверкотовыми пальто. Видеть все это было невыносимо. «Насколько были огромными надежды, настолько же жестоким разочарование. Многие из тех, для кого революция стала религией, утратили желание жить», – записывает француз.
Что делать? Вернуться домой? Там все то же, и даже еще противнее. Да и Россия давно стала для него домом. Россия – это ведь не только режим, но и культура, традиции, природа, особый дух. Уйти в подполье? Никакая революционная оппозиция в стране была уже невозможна. Паскаль остается и продолжает работать на правительство СССР: он участвует в Генуэзской и Гаагской конференциях, организованных для налаживания отношений с зарубежными странами и получения кредитов ради выхода СССР из экономического кризиса. Однако он в большей степени сосредотачивается на частной жизни: в 1921 году он женился на Евгении Русаковой, дочери еврейского эмигранта, вернувшегося в Россию после революции.
Паскаль устраивает коммунизм в маленьком кругу. В 1922-м после прихода к власти в Италии Муссолини в Советский Союз устремились политические беженцы – коммунисты и анархисты. Среди них был и Франческо Гецци. В России он сблизился с анархо-синдикалистом Николаем Лазаревичем, и оба они сдружились с Паскалем.
Гецци выделили дом с участком в Ялте. Летом приятели со своими верными подругами образовали там настоящую коммуну: женщины обустраивали быт, готовили еду, мужчины обрабатывали землю, выращивали скудный урожай и сбывали его на местных рынках. Вечерами они спорили об идеальном социоэкономическом устройстве. Идиллия оборвалась в 1924 году, когда арестовали Лазаревича.
Самого Паскаля в том же году исключили из аппарата Коминтерна. Он устроился сотрудником Института Маркса и Энгельса, где позже ему поручили разбирать архив коммуниста-утописта XVIII века Гракха Бабёфа, купленный в Париже Луначарским. Вот эта-то работа и стала для Паскаля настоящим убежищем. Однажды осенью 1928 года, проработав, как обычно, около трех часов над архивом, Паскаль спустился в подвал института, где были свалены сотни арестованных книг. Среди них нашлась брошюра «Житие протопопа Аввакума, написанное им самим». «С самого начала она меня захватила, – вспоминал Паскаль. – После почти интернационального языка современных журналов и книг я столкнулся с чистым и сочным русским языком, языком, на котором говорил весь русский народ до Петра Великого и на котором еще до сих пор говорят крестьяне. <…> И передо мной вырисовывалась еще душа исключительного человека с глубоким чувством совести, несокрушимая вплоть до самой смерти».
В общем, в год «великого перелома», когда страну захлестнула первая волна сталинских репрессий, когда на деревню обрушились ужасы коллективизации, когда коммунизм превратился в новое крепостничество, Паскаль с головой уходит в XVII век, странно перекликающийся, впрочем, с веком XX. Он изучает материалы, посвященные русскому расколу. Из писцовых книг он одно за другим извлекает имена современников Аввакума, изучает иконы, читает книги с описаниями тех мест, где протопоп страдал и умер. Он разворачивает свитки рукописей, склеенные отчеты воевод, приказные грамоты, допросы и ответы обвиняемых, прошения, указы о назначениях и смещениях. А затем отправляется в путешествие по Волге – по местам, связанным с жизнью Аввакума, посещает уцелевшие старообрядческие церкви, с которых, однако, чуть ли не каждый день сносят купола…
С 1933 года жизнь семьи Паскаля в СССР становится все более непредсказуемой: арестовывают тестя – Александра Русакова, затем шурина – Виктора Сержа, готовится арест сестры жены – Аниты Русаковой. Паскалю с женой разрешают уехать. Провожает их единственный друг – писатель Борис Пильняк. Остальные либо уже уехали, либо арестованы, либо боятся приблизиться к Паскалям. Покидать Россию горько, но Паскалю нужны время и покой, чтобы преобразовать огромный массив его изысканий в полноценный научный труд. Работа «Протопоп Аввакум и начало раскола» – масштабное исследование, включающее в себя не только биографию непримиримого противника никоновской реформы, но и подробные очерки русской жизни, предшествующей расколу, анализ причин и следствий религиозной борьбы, – была опубликована во Франции в 1938-м.
Оказавшись в Париже, Паскаль не утратил интереса к России. В 1937–1950 годах он преподает русский язык в Школе восточных языков, позже заведует кафедрой русского языка в Сорбонне, с 1964 года становится членом Комитета в защиту гонимой Русской церкви. Паскаль переводит на французский произведения Островского, Толстого, Достоевского, популяризирует русский фольклор, готовит очерки о русской деревне, исследование о Пугачевском бунте. Дружит с Алексеем Ремизовым (см.: «Русский мир.ru» №7 за 2012 год, статья «В сопровождении утренней звезды»), встречается с Николаем Бердяевым, общается с литераторами Борисом Зайцевым и Георгием Адамовичем.
В конце 1960-х Паскаля стали осаждать просьбами об интервью для передач, посвященных 50-летию Октябрьской революции в России. Славист Жорж Нива (см.: «Русский мир.ru» №3 за 2010 год, интервью «Я живу русским языком»), рассказывая о своем учителе, говорил, что он никогда не стеснялся своего советского прошлого, «марксистом он был и, в известном смысле, остался», осудив «большевистский абсолютизм», так и не отрекся от моральной правоты революции 1917 года. А в 1970-х годах ученики Паскаля инициировали издание его «Русского дневника». Ученый подготовил к своим записям предисловие, необходимые пояснения, оставшиеся в его распоряжении документы, статистические таблицы, статьи, а также включил в дневник воспоминания жены. Получилось четыре внушительных тома. Пятый был подготовлен учениками уже после смерти слависта. Пьер Паскаль умер в 1983 году на 93-м году жизни.