Есть цена, которую мы платим за статус, и часто это не только переработки и стресс. Иногда это собственное «Я». Мы ампутируем части своей личности – уязвимость, мягкость, спонтанность – потому что в жесткой системе они считаются слабостью. История Кати как раз об этом.
Катя стояла у своего кабинета, вертя в руках связку ключей от офиса, склада и служебной «Газели». Вокруг гудел открытый план офиса – стучали клавиатуры, звонили телефоны, кто-то спорил с клиентом через стенку. Воздух был густой, пронизанный пылью от принтера и кисловатым ароматом кофе.
Она сгребла с подоконника окурок, оставленный кем-то из монтажников, и сунула его в карман пиджака. Пиджак был немнущийся, темно-синий, купленный пять лет назад на распродаже и давно ставший ее второй кожей.
– «Катя, смотри», – ее сотрудник Сергей тыкал пальцем в монитор, – «Опять эти идиоты из «Стандарта» накосячили в отгрузке. Им же русским языком написали: десять штук, а не двадцать!»
Катя наклонилась над экраном, ее лицо стало жестким и сосредоточенным.
– «Звони их снабженцу», – голос ее стал низким, почти сиплым от постоянных разговоров на повышенных тонах – «Скажи, что либо забирают лишнее сегодня же, либо мы выставляем штраф по договору. Без разговоров»
Она говорила четко, отрывисто, словно рубя воздух топором. Так говорил ее первый начальник, суровый мужчина лет пятидесяти. Она не заметила, как переняла его интонации, его привычку смотреть на собеседника чуть свысока, его усмешку, когда кто-то пытался ей возражать.
Вечером, разбирая бумаги перед уходом, она услышала, как две молодые практикантки перешептываются за перегородкой.
– «Ну и? Как она тебе?»
– «Жесткая. Прям мужик в юбке. Я аж растерялась, когда она на меня так глянула»
Катя замерла. Слово «мужик» прозвучало не как оскорбление, а как констатация факта. Обыденно. Она медленно выдохнула, собрала свои вещи в простой рюкзак и пошла на остановку.
Дорога домой была единственным временем, когда она могла ни о чем не думать. Она смотрела в запотевшее окно маршрутки на мелькающие витрины, на парочки, держащиеся за руки. Когда-то и она любила носить платья. Сейчас они висели в шкафу как музейные экспонаты. Непрактично. Наденешь – и сразу чувствуешь себя уязвимой, как будто сняла броню.
Дома ее ждала тихая однокомнатная квартира. Она включила свет, и ее встретил привычный беспорядок – разбросанные бумаги, которые она доделывала дома, грубая спецодежда на стуле, пустая пачка сигарет на столе. Она натянула растянутые спортивные штаны и старую футболку, и проходя мимо шкафа с зеркальной дверью, остановилась.
Перед ней стояло усталое существо с короткими, для удобства, волосами, без намека на макияж. Плечи были напряжены даже сейчас, губы поджаты, а во взгляде читалась привычная настороженность и усталость. Куда-то подевалась та девушка, которая когда-то любила смеяться громко и заразительно, которая могла заплакать от грустного фильма. Та девушка растворилась под грузом ежедневных проблем: планы, отгрузки, претензии, срывы сроков, вечные разборки с подрядчиками и вечно недовольным директором. Она не просто стала начальником. Она стала «мужиком». И сейчас, глядя на свое отражение, она с тоской понимала, что не знает, как стряхнуть с себя эту чужую кожу. И осталось ли под ней что-то живое.
Психологический разбор
Катя – пример тотального слияния с профессиональной ролью, которая требует подавления естественных, «мягких» сторон личности. Чтобы удержаться на плаву и быть авторитетом для подчиненных (в основном мужчин), она была вынуждена надеть маску – маску «мужика».
Это ее «превращение» – это то, что в психологии называется гиперкомпенсация. Чувствуя давление (возможно, изначальную неуверенность в себе как в молодом руководителе), она не просто стала уверенной, а стала воплощением грубой силы и категоричности. Она переняла не просто стиль общения, а чужую гендерную модель поведения, потому что та казалась единственно возможной для выживания в ее мире.
Внутренний конфликт Кати – это конфликт аутентичности, где ее подлинное «Я» подавлено и заменено социальной ролью. Где Катя стала жертвой системной трансформации личности, которую диктует агрессивная корпоративная среда. Чтобы выжить и преуспеть в мире, где доминируют «мужские» правила игры – агрессия, конкуренция, подавление эмоций, жесткий прагматизм – она была вынуждена ампутировать части собственной личности, традиционно считающиеся «женскими».
Скрытые механизмы
Корпоративный жаргон, насыщенный агрессивной, жесткой лексикой, мужская модель управления коллективом, программируют сознание на агрессию и конфронтацию. Постоянное его использование меняет нейронные связи, вытесняя модели мягкого, эмпатичного общения.
Кроме этого, эмпатия и чувствительность к настроениям других в жесткой среде воспринимаются как слабость, мешающая принимать «непопулярные» кадровые и финансовые решения. Возникает необходимость развивать «толстокожесть», что приводит к атрофии эмоционального интеллекта и в личной сфере тоже.
Печаль, неуверенность, растерянность, нежность – все это становится табу. Разрешен только ограниченный набор реакций: холодный гнев, целеустремленность, уверенность. Со временем человек просто разучивается испытывать и проявлять что-либо иное.
Тело перестает быть источником удовольствия и становится инструментом для достижения целей. Выбор одежды диктуется не комфортом и самовыражением, а необходимостью соответствовать дресс-коду власти. Происходит полная идентификация с профессиональной ролью. «Я – это моя должность, мои достижения, мой доход». Подлинное «Я» оказывается погребенным под этим панцирем.
Женщина боится расслабиться, «сбросить костюм», потому что не уверена, осталась ли под ним какая-то личность. Возвращение к мягкости воспринимается как катастрофа, как потеря всех завоеванных позиций. Проще продолжать играть роль, даже в одиночестве.
Подводя итог – вся проиллюстрированная сегодня история, это история человека, совершившего насилие над собственной природой во имя внешнего успеха. Путь часто ведущий в никуда.