Война. Вот и в нашу отдаленную деревушку зашли немцы.
Нас в семье трое детей. Все погодки: два мальчика и я – девочка. Я самая младшая – мне шесть лет… Отец на фронте. Мать и бабушка занимаются хозяйством. Старшие братишки хоть и малы, но в силу своих способностей стараются помогать, чем могут.
Есть у нас еще и прабабушка по материнской линии, однако о ней пойдет особый разговор: ее зовут Соломея, а для нас, малышни, она просто баба Соня.
Ей уже 90 лет и она с нами не живет – навещает только иногда. А живет она на болоте, на небольшом острове в старой, но еще крепкой избушке. Там же на острове она и кормится со своего огородика…
Люди стараются сторониться тех мест, да и самой прабабки, но изредка кое-кто все же отваживается прибегать к ее запретным услугами. А все, потому что Соломея известная на всю округу ведьма! Ну, так считали жители не только нашей деревни, но и всех близлежащих поселений. Для нас же, ее правнуков, она была просто добрая, хоть и немного странная и замкнутая старушка.
Еще до войны мама предлагала ей перебраться в деревню поближе к нам, но та никак не соглашалась:
«Пока ноги носят, а руки делают – сама управлюсь», – неизменно повторяла она в ответ на все уговоры оставить жизнь на болоте.
Мы, детвора, прабабушку навещали редко и только со старшими: во-первых, в силу малого возраста, во-вторых, из-за опасного места ее проживания. Ну, а в-третьих, то, что останавливало нас более всего, это ее связь с неведомыми для нас темными силами, что не от мира сего.
Мама с бабушкой к ней периодически наведывались и то лишь для того, чтобы удостовериться, жива ли она и все ли у нее в порядке. Они, конечно же, предлагали ей свои услуги по хозяйству, но прабабушка отвергала любые попытки оказать ей хоть какую-то помощь, тем более что и хозяйство-то у нее было небольшое, а из живности – всего-то коза да кошка…
Но, что удивительно, изредка бывая у Соломеи в избушке, я всякий раз открывала для себя что-то новое, удивительное, а порой и пугающее. Казалось бы, самые обычные неодушевленные предметы вели себя в ее доме как-то неестественно: они, словно бы оживали.
То старинная ручная прялка начинала сама по себе вращаться, поскрипывая большим деревянным колесом, то посуда на кухоньке периодически двигалась по столу или позвякивала на полках, то оконные ставни начинали постукивать о рамы в совершенно безветренную погоду. А иногда половицы ее дома начинали натужно прогибаться, словно под давлением чьей-то осторожной, но тяжелой поступи…
Но самые жуткие ощущения вызывали звуки, иногда доносящиеся откуда-то из темного и таинственного подпола. Вдруг ни с того ни с сего там кто-то протяжно подвывал, вздыхал, а бывало и громко чавкал, будто пытался пережевывать грубую пищу…
Казалось, под полом живет кто-то еще! И этот кто-то очень большой и страшный настолько, что мы, дети, даже не решались о нем спрашивать.
Когда вздохи и чавканья становились навязчивыми настолько, что их невозможно было не замечать, мама или бабушка поясняли, будто под домом «дышит» само болото.
На что прабабушка, пряча лукавый взгляд, всегда громко подкашливала, шептала под нос какие-то заклинания и три раза с силой ударяла по полу своей сучковатой клюкой, словно хотела усмирить загадочную подземную сущность.
После этого звуки под домом затихали, а нам, испуганной детворе, было невдомек, как это неживое болото может так шумно чавкать, и почему оно безропотно слушается нашу Соломею.
Кстати, со своей сучковатой клюкой она не расставалась никогда. И вовсе не потому, что у нее были проблемы с ногами. Нет, прабабушка даже ни чуточку не хромала. Ни ноги и ни что-то другое у нее никогда не болело, по крайней мере, она ни на что не жаловалась. Однако создавалось впечатление, что клюка была ее вечным и неизменным спутником жизни, как неотъемлемая часть тела, как третья рука или нога…
Клюка настолько срослась с ней, что прабабушка не оставляла ее ни на секунду. Даже, когда садилась к столу, эту кривую сучковатую палку она приставляла к стулу или осторожно укладывала на колени, а иногда в минуты особого беспокойства бережно поглаживала, словно преданную собачонку.
Уже тогда я понимала, что в той клюке скрыта какая-то силища, которая не просто поддерживает в пожилой женщине жизнь и здоровье, но и дарует ей нечто большее…
Так вот, вернемся к нашим военным событиям…
Когда в нашу деревушку вошли немцы, мужчин в семьях почти не осталось: было лишь несколько старых дедов, да пара десятков подростков: мальчишек и девчонок.
Фашистские молодчики расселились по избам и со знанием дела принялись «мал-мал грабить», – именно так только с корявым акцентом говорили они, когда вышибая пинком двери, вламывались в жилье и амбары. И все мы с ужасом понимали, что это только начало…
Но больше всех злобствовал старший из полицаев. Обычно полицаями становились предатели: те, кто дезертировал с фронта или затаил злобу на советскую власть. Но таких отщепенцев в нашей деревушке не оказалось: все, кто мог держать оружие ушли в партизаны. Этих же полицаев немцы откуда-то привезли с собой. Может, оттого что они были не местными, полицаи, не стесняясь, позволяли себе наглеть сверх меры.
В первый же день своего пребывания в нашей деревушке, они согнали народ к сельсовету и предупредили, что, если кто-то знает что-то о партизанах, пусть сразу выдаст расположение отряда.
Однако таких не нашлось.
На следующий день фашисты принялись обходить дворы с обысками, казалось, они хотели обшарить каждый уголок деревни. Староста, назначенный ими же, беспомощно разводил руками: его тоже гоняли под дулами автоматов, заставляя показывать самые скрытые закоулки.
Мы, дети, старались не попадаться на глаза чужакам и сидели на печи, дрожа от страха, пока мама с бабушкой, побледнев, прижимались к окнам и смотрели, как по улицам бродят полицаи с немцами.
Где-то к полудню старший полицай, что выглядел особо свирепым, зашел и в наш дом. От резкого удара ногой в дверь она содрогнулась и едва не слетела с петель. Мама с бабушкой молча, но бесстрашно встали перед ним.
— Где прячете партизан? — проговорил полицай, криво усмехаясь.
— Нет у нас никого, — тихо, но твердо сказала мама.
— А муж где?
— На фронте, — ответила она, сжав кулаки.
Полицай скривил рот в презрении:
— Фронт, партизаны — один хрен… убивать вас надо! — лицо его свело злобой. — Запомни: узнаем, что носите в лес еду — расстреляем! – он угрюмо оглядел убогое убранство жилища. — Слыхал, бабка ваша на болоте живет, колдовством промышляет. Может, и партизан у себя прячет?
Мама молчала, а бабушка ответила:
— Соломея не ведьма, а знахарка и повитуха.
Полицай презрительно хмыкнул, развернулся и, уходя, хлопнул дверью.
В тот же вечер мама с бабушкой заперли дверь, задернули окна занавесками и усадили нас за стол. Горела крохотная коптилка, и в ее неярком свете лица мамы и бабушки казались особенно взволнованными. Они переглядывались, будто обдумывая что-то важное.
Наконец, мама произнесла:
— Надо бы нам навестить Соломею. Не нравится мне, что полицай о ней расспрашивал.
Бабушка кротко кивнула:
— Завтра с рассветом вдвоем и отправимся. Детей одних придется оставить.
Я и мои братья огорчились: оно понятно, что ходить по болотам опасно. Но мы места себе не находили от тревоги за нашу прабабушку и от любопытства: что, если, и правда, дать ей знать, что немцы уже здесь? Ведь она хоть и старая, но ведьма (или повитуха, как говорила бабушка), а значит, может найти способ защитить и себя, и нас.
Однако ночью всем нам не спалось. За окнами то и дело доносились возгласы и смех немцев, что расположились в чужих избах неподалеку. Где-то лаяли собаки, слышались мерзкие окрики полицаев. Мы прижимались друг к другу и старались не шуметь.
К рассвету мама и бабушка тихонько вышли из дома. Я проводила их взглядом через окно. За огородом начиналась узкая тропка, ведущая к болоту. Мама и бабушка ступили на нее и скрылись за соснами и кустарниками.
Мы сидели дома тихо, как воробьиный выводок, и время тянулось бесконечно. Нам казалось, будто наши страхи и опасения столь явственны, что их можно потрогать руками: а
«А вдруг они больше не вернутся?..»
Детское воображение рисовало самые мрачные картины: от фашистов, напавших на них на болоте, до чудовищ, которые могли утянуть в трясину.
Когда стемнело, в сенях послышались крадущиеся, но тяжелые шаги. Мы вздрогнули: мужчин в деревне почти не осталось, а немцам, случись им снова наведаться, незачем ступать осторожно.
Подползаем к двери, а оттуда слышится сиплое:
— Эй, детишки, вы там?
Голос казался незнакомым, но в нем не чувствовалась угроза. Мы отодвинули засов и настороженно выглянули из-за двери. На пороге стоял невысокий худой дед в поношенном армейском ватнике и гимнастерке без знаков различия.
Он заметил наши испуганные лица и поспешно проговорил:
— Я не враг вам, успокойтесь. Я от тех, кто в лесу. Просто скрываюсь – немцы повсюду рыщут.
Мы сообразили, что это, скорее всего, партизанский связной.
— Ребята, — понизил он голос до шепота, — правда ли, ваша бабка-знахарка – лечить может?
Сердце у меня сжалось: как он узнал? И зачем ему это? Но любопытство перехлестывало страх. Я пересказала ему все, что смогла: и про нашу прабабушку, и о том, что мама с бабушкой к ней ушли, и про злого полицая, что тоже расспрашивал о «ведьме».
— Понятно… — ответил дед. — Слыхал, что люди к ней за помощью обращаются, и места она знает такие, куда немцу не сунуться.
— Она на островке посреди трясины в домике живет, — признался старший брат. — Но ходить туда нельзя без провожатого: болото живое – засосет.
Неизвестный дед задумался и тихо сказал:
— Ждите мать с бабушкой. Если придут, скажите, что дедушко партизанский заходил. Пусть знают: лес недалеко, и ребята наши всегда помогут. А я разузнаю, что фрицы замышляют.
Он затянул пояс, внимательно посмотрел на нас и тихо, как призрак скрылся в ночи.
На дворе уже стало совсем темно, а мама с бабушкой не возвращались. Сидя у окна, я вдруг заметила темную тень, будто кто-то шел к нашему дому сквозь кустарник со стороны болота. Подойдя к задней двери дома, я приоткрыла ее и увидела в сумраке маленькую сухонькую фигуру. Это была наша прабабушка. Лунный свет упал на нее, осветив сучковатую клюку и знакомый силуэт. Но шла она почему-то одна: ни мамы, ни бабушки рядом не было.
— Баба Соня… — выдохнула я.
Она сделала знак, чтобы мы не шумели, и вошла в избу. Мы кинулись к ней, спрашивая, что с мамой и бабушкой. Соломея молчала, лишь выставила перед собой клюку, словно предупреждая о чем-то важном.
Только когда мы приблизились и замерли, она заговорила тихим голосом:
— Не тревожьтесь… Они на островке моем да выходить не могут – немцы вокруг. Полицаи, офицер фашистский — они тропу к избушке ищут.
Мы ахнули, испугавшись за нее и за наших родных.
Но Соломея вдруг улыбнулась уголками губ, и глаза ее сверкнули лукавым огоньком.
— Эх, детки… сердечки у вас добрые, но не бойтесь за меня. Болото и я — одно целое. Сила моя в нем. Пусть попробуют сунуться: трясина их не впустит, не выпустит. А мать с бабушкой дождутся, когда фашистье уйдет. Вы же сидите тихо. Ночью будет шумновато вокруг дома, но не пужайтесь.
В ее словах была та самая зловещая уверенность, какую мы много раз слышали в легендах о колдунах: будто бы обыкновенный человек так говорить и не может. Мы стояли, затаив дыхание. Прабабушка легонько стукнула клюкой о пол, и мне вдруг почудилось, что доски под ней странно заскрипели и зашевелились, словно под ними что-то ожило и даже приготовилось вылезти наружу…
— Разозлили они мое болото… — прошептала прабабушка. — Скоро оно «подышит»…
Мы не совсем понимали, о чем она, но чувствовали: вот-вот случится что-то очень страшное.
Услышав во дворе немецкую брань, Соломея выбралась во тьму ночи так же стремительно и бесшумно, как и появилась, а через секунду она уже растворилась в сумраке, оставив нас в полном замешательстве.
А вскоре за окнами поднялся дикий переполох: лай потревоженных собак, топанье сапог, приглушенные немецкие выкрики. Мы слышали, как что-то неведомое ломится к нам в деревню сквозь кусты на болоте, как шуршат травы, хлюпает трясина.
Вдруг откуда-то донесся дикий душераздирающий вопль, затем еще один и еще…
Эхом разнесшийся над всем поселением многоголосый гвалт заставил наши детские сердца окаменеть. Потом — грохот выстрелов и взрывы гранат. Нам казалось, что там, в темноте, творится нечто ужасное: будто это само болото ожило и мстит, пожирая незваных гостей.
Но прошло какое-то время, и крики понемногу утихли, лишь изредка разрывая тишину одиночными выстрелами.
Мы просидели всю ночь без сна, боясь даже вздохнуть громче, чем нужно.
Под утро к дому кто-то подошел. Я первая прильнула к окну. Выглянула в щель между занавесок и едва не вскрикнула: там стоял главный немецкий офицер. Он был белый, как могильный саван. Рукав и грудь у него были в крови и тине, штаны забрызганы болотной жижей. Он постоял немного и хрипло что-то выкрикнул в сторону. Так и не дождавшись ответа, он плюнул себе под ноги и побрел прочь, шатаясь и спотыкаясь на каждом шагу. Вид у него был такой, будто он видел на болоте саму смерть и теперь не понимает, как живым вернулся на деревенскую улочку.
С наступлением рассвета мы, наконец, услышали родные голоса за дверью. Мама и бабушка, еле дыша от усталости и пережитого страха, вошли в дом. Они были целы, лишь одежда местами промокла и испачкалась болотной тиной. Мы кинулись к ним с объятиями, спрашивая, что случилось.
— Немцы хотели добраться до нашего острова, — выдохнула мама, — но болото их поглотило. Похоже, все сгинули там навсегда…
— А прабабушка? — спросил один из братьев.
— Прабабушка вернулась к себе, сказала, что можно за нее не беспокоиться.
Мы, наконец-то, позволили себе вздохнуть свободно. Никто не знал, что будет дальше: война продолжалась. Но теперь каждую ночь болото готово было встретить врагов своим таинственным, но таким прожорливым чавканьем, грозя прибрать всякого, кто решается тронуть нас и его хозяйку.
А наша прабабушка, по сути, защитила тогда и нас, и деревню.
Может, кто-то подумает, что это просто случайность, будто немцы утонули в топи сами по себе или случайно перестреляли во тьме друг друга. Но мы-то знали: болото не тронет никого без ведьминого дозволения, и любому чужаку оно покажет свою истинную силу.