1. В своем Послании народу Казахстана от 8 сентября 2025 года Президент Токаев представил крайне амбициозную программу трансформации страны. Каково Ваше общее впечатление? Можно ли говорить, что Астана предлагает новую, пост-сырьевую модель развития, которая может стать примером для других стран постсоветского пространства?
Любое выступление политика можно оценивать в двух измерениях — по форме и по содержанию.
С точки зрения зрительского восприятия, выступления Касыма-Жомарта Кемелевича Токаева всегда являются примером высокого ораторского мастерства, которым президент Казахстана овладел за долгие годы государственной службы. Смысловые акценты, многозначительные паузы, интонационная работа, последовательность и чёткость повествования — следить за таким выступлением действительно интересно.
Что касается содержания, то здесь стоит разбираться подробнее. Казахстан действительно демонстрирует собственную модель догоняющего социально-экономического развития среди стран постсоветского пространства. Это крупнейшая экономика после российской, но, в отличие от РФ, на протяжении ряда лет она демонстрирует более высокие и устойчивые темпы экономического роста. При этом важно учитывать, что развитие Казахстана определяется конкретными внешними и внутренними факторами, уникальными для этой страны. В этом смысле сложно говорить о какой-то универсальной формуле, которую можно было бы воспроизвести за пределами Казахстана. Опыт Казахстана, безусловно, заслуживает изучения, но воспроизвести его в другом контексте крайне проблематично.
2. Центральная тема Послания — превращение Казахстана в «полноценную цифровую страну» и создание Министерства искусственного интеллекта. Насколько этот шаг выглядит своевременным и стратегически верным с точки зрения России? Как такой технологический рывок ключевого союзника может повлиять на экономическое и научное сотрудничество в рамках ЕАЭС и в двустороннем формате?
Если рассматривать цифровизацию как процесс сам по себе, то это, безусловно, «модно и молодёжно». За последние пять лет «цифра» превратилась в абсолютный тренд государственного управления. Однако, как и во всём, здесь есть не только очевидные преимущества, но и обратная сторона.
С одной стороны, цифровизация — это гигантская хозяйственная система, пронизывающая все сферы общественных отношений. Она формирует единую коммуникативную среду в треугольнике «личность — общество — государство», повышает требования к качеству человеческого капитала и, что особенно важно, может стать фактором повышения эффективности социально-экономических и общественно-политических процессов.
С другой стороны, цифровые технологии имеют склонность к «пузырям» и «симулякрам». Уже сейчас многое в этой сфере напоминает историю с «нанотехнологиями» и «стволовыми клетками» — направлениями, куда когда-то вкладывались колоссальные средства, но которые в итоге сгорели в прожектах. Одно дело, когда «сгорают» венчурные капиталы — на то они и рискованные, — и совсем другое, когда государство инвестирует в такие авантюры: здесь ответственность иная.
При этом важно понимать, что цифровизация несёт не только экономические и управленческие вызовы, но и энергетические. Искусственный интеллект и всё, что связано с обработкой больших данных, становятся мощнейшими драйверами энергопотребления. Чем быстрее растёт цифровая экономика, тем больше электроэнергии она требует. В этом и заключается парадокс: в России, Казахстане и Кыргызстане одними из главных «возмутителей спокойствия» в энергосистемах стали криптомайнеры, которые перегоняют киловатт-часы в токены. Эти альтернативные активы не решают общественных задач, но потребляют огромные ресурсы, создавая нагрузку на энергетику и усиливая социальное неравенство.
Или другой пример: сегодня дата-центры, обслуживающие системы искусственного интеллекта, уже сопоставимы по энергопотреблению с крупными заводами. Разница лишь в том, что заводы производят конкретные общественно полезные блага, а 90% загрузки ИИ — это, по сути, «бестолковые запросы» школьников, которые не хотят напрягаться с домашним заданием. Без выстраивания грамотной модели энергоэффективности цифровая трансформация может породить новые системные дисбалансы.
Несмотря на все риски, Казахстан выбрал путь ускорения «сверху»: создано отдельное Министерство искусственного интеллекта и цифрового развития. Вероятно, в ближайшее время появится и Цифровой кодекс — стратегический документ, задающий контуры опережающего внедрения цифровых технологий в госуправление.
Главный вызов — совместить государственный подход и логику бизнеса, обеспечить баланс между развитием и безопасностью. Сегодня очевидно: цифровые решения критически зависят от устойчивости энергосистем и связи. Но главный вопрос остаётся открытым: мы наблюдаем смену технологической парадигмы или очередной «пузырь»?
Показателен пример Республики Корея, где пожар в дата-центре вывел из строя большинство государственных сервисов и фактически парализовал жизнь страны. Или свежие данные криминальной статистики: львиная доля мошенничества переместилась в цифровую среду. Чем больше «цифры» в нашей жизни — тем изощрённее преступные схемы. Можно вспомнить и казахстанскую историю с обналичиванием пенсионных накоплений через «липовые» стоматологии — типичный побочный эффект автоматизации.
Я вовсе не драматизирую, а лишь фиксирую обратную сторону этого многомерного процесса. Главное адекватно и соразмерно подходить к новым технологиям и не ждать от них чудес.
Инвестиционная политика Казахстана остаётся в целом неизменной на протяжении многих лет, поскольку модернизация и догоняющее развитие казахстанской экономики невозможны без иностранного капитала.
Речь идёт не только о нехватке собственных финансовых ресурсов: иностранные инвестиции несут с собой технологии, управленческие практики и доступ к новым рынкам сбыта — всё то, что критически важно для ускоренного социально-экономического роста.
Астана, безусловно, чувствует момент. После начала СВО иностранный капитал всё чаще рассматривает Казахстан как альтернативную площадку для размещения своих закрытых российских подразделений и сохранения присутствия на евразийских рынках. Параллельно и российские компании начали смотреть на Казахстан как на возможное направление релокации своих структур, работающих на мировой рынок. Поэтому обновление инвестиционной политики преследует цель закрепить за Казахстаном этот выгодный статус и сохранить привлекательную диспозицию для внешних инвесторов.
Интересны и конкретные новеллы, озвученные в Послании. Ставка делается на перезапуск инвестиционных программ для иностранных компаний — как через переосмысление форматов свободных экономических зон, так и через реализацию масштабного проекта технополиса «Алатау». Если Нурсултан Назарбаев оставил в наследие Астану, то у Касыма-Жомарта Токаева, вероятно, символом его эпохи станет Алатау.
Под инвестиционные задачи перепрофилируется и государственная структура: Комитет по возврату незаконных активов при Генеральной прокуратуре трансформируется в Комитет по защите прав инвесторов. В связке с банковской реформой это создаёт более целостную систему защиты и сопровождения инвестиций. В целом можно говорить о значительном целеполагании на внешние силы, которые должны поддерживать высокие темпы модернизации казахстанской экономики.
Кому могут быть интересны такие инвестиционные решения? Коллективный Запад вряд ли будет активно вкладываться во что-либо, кроме природных ресурсов и энергетики. Зато страны Персидского залива, обладающие избыточными накоплениями и ограниченными возможностями их размещения, проявляют растущий интерес. Но главный претендент, безусловно, Китай: Пекин готов экспортировать в Казахстан свои цифровые и информационные технологии. Президент Токаев в Послании прямо отметил, что достигнуты договорённости с китайской стороной о масштабных инвестициях в цифровую индустрию.
Уже видны и первые институциональные последствия. Инвестиционный блок выведен из-под ответственности МИД Казахстана и передан под прямой контроль Администрации Президента, что было оформлено соответствующими кадровыми перестановками в рамках рокировки «Нуртлеу - Кошербаев».
4. Пожалуй, самой фундаментальной инициативой стало предложение о переходе к однопалатному Парламенту. Как Вы, как политолог, специализирующийся на сравнительных исследованиях, оцениваете эту реформу? Является ли это логичным завершением трансформации политической системы Казахстана, и как это может укрепить стабильность и предсказуемость власти в стране? Президент Токаев особо подчеркнул, что объявляет о парламентской реформе заблаговременно, чтобы провести открытый диалог с народом, хотя, «согласно политическим технологиям, такие меры принимаются неожиданно». Что такой подход говорит о стиле его политического лидерства и о зрелости казахстанской политической системы?
Да, согласен. Главная политическая новелла в Послании — анонс реформирования законодательной власти через поэтапный переход к однопалатной системе. Это логичный шаг в стратегии президента Токаева по политическому переустройству Казахстана — от «суперпрезидентской» формы к более распределённой модели государственной власти.
Фактически, к концу президентского срока Казахстан должен получить новую систему сдержек и противовесов, где ключевыми акторами станут Президент, Парламент и Правительство. Математики говорят, что система, опирающаяся на три точки, является самой устойчивой, и практика показывает: «табурет» неплохо работает не только в физике, но и на политической кухне. В этом смысле тезис Послания недвусмысленно указывает, что Казахстан решительно идёт к формированию собственной политической «треноги» для стабильности государственного управления в условиях международной турбулентности.
При этом отдельный вопрос — куда теперь будут уходить на «политическую пенсию» уважаемые тяжеловесы. Возможно, активизация внешней
политики Казахстана, в том числе по африканскому направлению, частично решит и эту кадровую задачу.
5. В Послании Президент Токаев определил свою миссию как «обеспечить стабильное развитие и безопасность Казахстана в это турбулентное время». Можно ли рассматривать объявленный курс на внутреннее усиление — через цифровизацию, экономическую диверсификацию и политическую модернизацию — как ключевой вклад Казахстана в общую стабильность Центральной Азии, что является зоной стратегических интересов России?
Безусловно, чем выше уровень самоорганизации и самостоятельности стран постсоветского пространства, тем выше общий уровень безопасности всего большого региона. Напомню, что главная стратегия наших недругов направлена на противоположное — это политика «разделяй и властвуй»: кабальные инвестиционные соглашения, раскачивание разногласий по национальному признаку, вмешательство в традиционную ткань социальных отношений. Всё это ослабляет нас как изнутри, так и между нами.
Устойчивое развитие Казахстана, одного из крупнейших государств в центре евразийского пространства, является базовым условием для эффективного функционирования наших совместных интеграционных проектов — как в сфере безопасности (ОДКБ, СВМДА), так и в экономической и гуманитарной (ЕАЭС, СНГ).
Более того, за последние десять лет казахстанская территория стала реальной точкой транспортно-логистической связанности, обеспечивающей устойчивое сообщение между Севером и Югом, Востоком и Западом. Поэтому стабильный и безопасный Казахстан — это не просто элемент региональной стабильности, а стратегический императив, который полностью комплиментарен интересам России как на региональном, так и на глобальном уровнях.
6. И в завершение, Денис. Послание Президента Токаева охватывает огромный спект-р вопросов – от экономики до социальной политики и государственного строительства. Помимо тех тем, которые мы уже затронули, есть ли какая-то инициатива или тезис, который лично Вы, как эксперт по региону, сочли особенно значимым или даже прорывным, и который, на Ваш взгляд, заслуживает отдельного внимания?
Здесь бы я выделил два момента из выступления К.-Ж. Токаева.
Здесь я бы выделил два момента из выступления Касыма-Жомарта Токаева.
Первый. В Послании прозвучали вполне здравые мысли о развитии реального сектора экономики. Президент Казахстана, несмотря на особые акценты на искусственном интеллекте, чётко держит руку на пульсе традиционной промышленности: горно-металлургический комплекс, нефтехимия, агропромышленный сектор — всё это «рабочие лошадки» казахстанской экономики, где неизменной задачей остаётся повышение доли переработки.
Отдельно отмечу очередной «щёлчок по носу» свидетелям зеленой повестки. Фраза в послании «энергетический переход — не самоцель» звучит как проявление политического здравого смысла. А следом прозвучало и уточнение: уголь, при применении современных технологий, вполне может рассматриваться как конвенциональное топливо.
Второй момент — куда более чувствительный. Президент Казахстана обозначил курс на превращение казахского языка в язык межнационального общения в стране. Это, конечно, не означает противостояние русскому языку, но фиксирует тенденцию ослабления русскоязычной среды в долгосрочной перспективе. Для нас это важный сигнал: необходимо предпринимать совместные усилия по сохранению конкурентных коммуникативных каналов между нашими странами.
С одной стороны, дальнейшая экономическая интеграция и расширение хозяйственной кооперации будут сами по себе стимулировать интерес к изучению языков и поддерживать контакты. С другой — стоит задуматься о развитии технологических решений для автоматического и синхронного перевода с русского на казахский и обратно. Иными словами, нашим странам необходимо собственное программное обеспечение для безбарьерного взаимодействия граждан. Вот где искусственный интеллект действительно мог бы реализовать своё предназначение — не как модная игрушка, а как инструмент сближения. Но пока в этом направлении заметных инициатив нет. Качество решений для перевода между русским и казахским должно превосходить аналоги для английского или китайского, если мы хотим и дальше укреплять наши союзнические отношения.
Подписывайтесь на ТГ-канал: Кабинетная аналитика