В эпоху Возрождения единственным авторитетным источником по древнеегипетской письменности считался трактат, найденный в 1419 году на одном из греческих островов и привезённый во Флоренцию. Он назывался «Иероглифика» и был написан по-гречески от руки. Существует множество гипотез о происхождении этого текста, но, согласно современному консенсусу, его создал примерно в середине V века нашей эры египтянин — то ли жрец, то ли учитель грамматики — по имени Гораполлон.
Тогда Египет входил в состав Византийской империи. Иероглифическая письменность уже доживала свои последние дни или вовсе вышла из употребления. Языком администрации, науки, философии и в целом образованного класса, к которому несомненно принадлежал Гораполлон, был греческий. Однако в эпоху Возрождения мало кто сомневался: если кто и мог знать всё об иероглифах, так это египетский жрец.
В 1505 году «Иероглифика» впервые была опубликована, затем переведена на латынь и стала настоящим хитом. Её многократно переиздавали. Европа зафанатела иероглифами, пирамидами, мумиями и богами со звериными головами. В результате благодаря Гораполлону учёные на века застряли в ложном понимании древнеегипетской письменности, что стало огромным препятствием на пути к её расшифровке.
Лишь в XIX веке, благодаря трудам двух великих соперников — Томаса Юнга и Жана-Франсуа Шампольона, — выяснилось, что достопочтенный Гораполлон попросту всех ввёл в заблуждение.
Вот как «Иероглифика» описывает иероглиф «лежащий шакал»:
“И когда они хотят обозначить священного писца, или пророка, или бальзамировщика, или селезёнку, или обоняние, или смех, или чихание, или правление, или судью, они изображают СОБАКУ.
И этим они обозначают священного писца, потому что тому, кто желает стать совершенным священным писцом, необходимо быть чрезвычайно внимательным, постоянно «лаять», быть свирепым и никому не льстить, подобно собакам.
А пророка они символизируют собакой потому, что пёс смотрит пристально на образы богов больше, чем какое-либо другое животное, подобно пророку.
И бальзамировщика священных животных — потому что он также обозревает обнажённые и рассечённые тела, которые им сохраняются.
И селезёнку — потому что только у этого животного из всех существ данный орган очень лёгкий: и когда его постигает смерть или безумие, это происходит из-за селезёнки.
Также собака обозначает обоняние, смех и чихание, потому что люди, страдающие от болезней селезёнки, не способны ни обонять, ни смеяться, ни чихать.”
То есть Гораполлон утверждал, что иероглифы представляют собой многозначные символы — картинки, обозначающие целый ряд понятий.
Если вы тоже считаете, что шакал означает бога Анубиса, сидящая женщина — богиню Исиду или просто женщину, а три волнистые линии — воду или Нил, — поздравляю: ваше понимание древнеегипетской письменности на уровне XVI века. Несмотря на то что вы, возможно, слышали (а может, и не слышали) про Розеттский камень и Шампольона.
Садитесь поудобнее — сейчас будем разбираться.
Египтомания и поиски древней мудрости
В XIX веке Европа пережила очередной приступ египтомании: люди буквально ходили на разворачивание мумий вместо ресторанов и баров. Впрочем, это была не первая подобная волна.
Ещё во времена цезарей древний Египет казался невероятно древним, загадочным и мистическим. Эстеты и императоры коллекционировали его артефакты, а египетские обелиски украшали парки и ипподромы. В последующие века Египет снова и снова притягивал зачарованное внимание философов, художников и оккультистов.
Эпоха Возрождения была одержима стремлением восстановить prisca theologia — изначальную мудрость древности. Мыслители Ренессанса верили, что Бог зашифровал смысл творения в самом мироздании — и его можно разгадать.
Многие верили, что Древний Египет, будучи очень древним и ближе к сотворению мира, сохранил «первоначальную божественную науку». С их точки зрения, человечество за тысячелетия пало с изначальной моральной и интеллектуальной высоты, утратило близость к Богу. И Господь допустил, чтобы истина на время укрылась под завесой символов и таинственных письмен — чтобы лишь избранные и чистые умом смогли вновь её открыть.
А возможно, древняя истина была сознательно сокрыта самими мудрецами в аллегориях и мифах — чтобы оградить её от профанов. И поскольку иероглифы выглядели живописно и загадочно, их сочли божественными шифрами, заключающими в себе первооснову бытия. Само слово «иероглиф» по-гречески означает «священные письмена, выбитые в камне»: иерос — «священный», глифен — «вырезать» или «гравировать».
Аллегорические описания иероглифов авторства Гораполлона — порой частично верные, а порой полностью выдуманные — упали на благодатную почву. Знаменитая розенкрейцерская алхимическая книга Михаэля Майера «Убегающая Аталанта» была насыщена египетскими мотивами. Автор напрямую связывал богов Древнего Египта, таких как Исида и Осирис, с алхимическими процессами, полагая, что в египетских мифах скрыты тайные рецепты преобразования веществ.
Например, эмблема №44 изображает Исиду, собирающую части тела Осириса — аллегорию алхимика, соединяющего разделённые сущности в процессе Великого Делания (opus magnum), то есть создания философского камня.
Предположение, что древнеегипетский язык мог быть просто языком обычных людей, казалось нелепым. Нет — это ведь цепь передачи сокровенной мудрости, не прервавшаяся, а лишь укрывшаяся, чтобы быть восстановленной новыми искателями истины, которые расшифруют божественные символы: кружочек — солнце или золото, лежащая собака — писец. Ну или чихание.
Исчезновение и возрождение языка
На деле же постепенное исчезновение египетской иероглифики объясняется вовсе не мистикой, а историей. Она держалась удивительно долго, несмотря на череду завоеваний: нубийцев в VIII веке до н. э., персов — в VI, затем греков под предводительством Александра Македонского в 332 году до н. э. После Александра Египтом три столетия правила говорившая по-гречески династия Птолемеев, и всё это время иероглифы продолжали использоваться — хотя уже редко, главным образом в религиозной сфере.
Этот период завершился смертью Клеопатры VII — той самой знаменитой Клеопатры (имя, кстати, было весьма распространённым среди египетских цариц) — и превращением Египта в римскую провинцию. После разделения Рима в 395 году на Западную и Восточную империи Египет перешёл под власть Византии и оставался под ней до арабского завоевания в VII веке.
Но до мусульманского вторжения иероглифы не дожили. Уже в IV веке нашей эры христианство активно распространялось по Египту. Коптская церковь запрещала языческие культы, что означало закрытие храмов древних богов и исчезновение жречества — главных хранителей знания об иероглифах.
Многие святилища, включая храм Исиды на острове Филе, были превращены в церкви. Последние известные иероглифические надписи относятся к концу IV века — после чего знание было окончательно утеряно.
Исчезла письменность, но не язык. Египтяне, принявшие христианство, стали переводить священные тексты новой религии на свой родной язык, используя греческий алфавит, чтобы избежать ассоциаций с «языческим» письмом. Так появилось коптское письмо — от того же слова «копт», которым называли египетских христиан.
После арабского завоевания коптский язык постепенно утратил своё значение, пока почти не исчез, уступив место арабскому. Сегодня на нём могут говорить не более тысячи человек — и для всех это второй язык.
Но именно коптский, последний потомок древнеегипетского языка, стал ключом, позволившим учёным наконец расшифровать иероглифы.
В середине XVII века признанным европейским авторитетом по древнему Египту стал немец Афанасий Кирхер — разумеется, иезуит. Именно благодаря его усилиям был сохранён коптский язык: Кирхер составил первую в Европе грамматику и словарь коптского, а также предположил его родство с языком древних фараонов.
Однако, взявшись расшифровывать иероглифы, он подключил не только знания, но и фантазию.
В 1666 году Кирхеру поручили изучить и, если возможно, перевести иероглифическую надпись на египетском обелиске, установленном на одной из римских площадей. Этот обелиск, привезённый из Египта в Рим ещё при императоре Диоклетиане, в XVII веке для красоты водрузили на слона. Между тем это был настоящий древнеегипетский памятник, на котором, как теперь известно, высечено имя фараона Уахибра (иначе — Априя), правившего в VI веке до нашей эры.
Кирхер разошёлся и истолковал надпись так:
«Защита Осириса от насилия Тифона должна быть вызвана соответствующими обрядами и церемониями посредством жертвоприношений и обращения к покровительствующим гениям тройного мира, чтобы обеспечить наслаждение благополучием, обычно даруемым Нилом против ярости врага Тифона».
По слухам, Вольтер говорил: «Кирхер знал о египетских иероглифах абсолютно всё — кроме того, что они на самом деле означали».
Как и многие до и после него, Кирхер был убеждён, что каждый символ выражал целое слово или даже предложение, тогда как на деле они составляли нечто вроде ребуса. Основная трудность с иероглифами состояла в том, что в зависимости от контекста один и тот же знак мог означать и одно, и другое, и ещё третье.
Например, иероглиф «солнце» мог обозначать бога Ра, но также использоваться как слог «ра» в других словах и, при необходимости, как детерминатив — своеобразный «смайлик», указывающий на смысл «день» или «светло».
И, между прочим, мы бы никогда обо всём этом не узнали, если бы Кирхер не сохранил для нас коптский язык, а вместе с ним — представление о том, как звучали египетские слова.
Но история на этом только начинается.
Розеттский камень — ключ к древнему Египту
Смысл в том, что иероглифы — это своего рода «печатная форма» египетского письма, которую использовали на памятниках и в официальных текстах. В повседневной жизни древние египтяне пользовались скорописью — научно говоря, демотическим письмом. Это был их вариант «рукописного почерка».
И точно так же, как в современных письменностях есть заметная разница между печатными буквами и курсивом, в древнеегипетской традиции существовало различие между иероглифами, высеченными на стенах храмов и гробниц, и демотическими текстами, написанными кистью и чернилами на папирусе.
Вы, наверное, подумали: «Какой кошмар! Как они вообще умудрились расшифровать весь этот хаос?» Но именно это сосуществование разных вариантов письма привело к появлению параллельных текстов — и именно они в итоге позволили расшифровать иероглифы.
Самым известным из таких текстов, хотя далеко не единственным, стал Розеттский камень.
В июле 1799 года отряд военных инженеров армии Наполеона обнаружил при перестройке старого форта в деревне Розетта, в дельте Нила, большой чёрный камень с тремя надписями на разных языках. Сверху — иероглифы, снизу — греческий, а посредине — какие-то непонятные закорючки.
Офицер, руководивший работами, почувствовал, что находка может оказаться важной, и отправил камень в Каир, где за год до этого по приказу Наполеона был основан Институт Египта.
Греческий текст прочли сравнительно легко. Это оказалась благодарственная надпись, составленная в 196 году до нашей эры египетскими жрецами в честь юного Птолемея V Эпифана — фараона из династии Птолемеев.
В тексте говорилось, что фараон проявил милосердие к жрецам и народу: простил часть налогов и долгов, освободил некоторые храмы от податей, щедро жертвовал богам и заботился о благосостоянии страны.
В благодарность жрецы постановили возвеличить его культ — установить статуи, отмечать праздники в его честь и воздвигнуть стелы с этим указом по всей стране. В конце документа значилось:
«Этот декрет должен быть высечен на стеле из твёрдого камня священными [т. е. иероглифическими], народными [демотическими] и греческими письменами и установлен в каждом из храмов первой, второй и третьей категории рядом с образом вечно живого царя».
Иными словами, три надписи — иероглифическая, демотическая и греческая — были равнозначны по смыслу, хотя и не обязательно представляли собой дословные переводы друг друга.
Значение этой находки было огромно — и его осознали почти сразу. Копии надписей вскоре отправили в Париж, а сам камень в 1801 году захватила британская армия и переправила в Лондон. С тех пор Розеттский камень хранится в Британском музее.
Первые шаги к разгадке: де Саси, Окерблад и Юнг
Так как верхняя часть с иероглифами была повреждена, исследователи сначала сосредоточились на демотическом тексте, почти полностью сохранившемся.
В 1802 году французский ориенталист Сильвестр де Саси и его ученик, шведский дипломат Юхан Давид Окерблад, независимо друг от друга попытались отыскать в нём имена — например, фараона Птолемея — сравнивая повторяющиеся группы знаков с греческим текстом.
Им удалось не только выделить имя фараона: Окерблад даже распознал несколько слов вроде «Египет» и «храм» и составил демотический «алфавит». Правда, работал он не слишком надёжно. Демотическое письмо не являлось полностью алфавитным, а к тому же египтяне имели привычку пропускать гласные — хотя тоже не всегда.
Тем не менее де Саси и Окерблад пришли к выводу, что демотическое письмо имело фонетическую природу, подобно греческому. Важным вкладом де Саси стало также предположение, что имена правителей в иероглифическом тексте заключены в картуши — овалы с чертой — и что они могли записываться фонетически. Но в остальном и он, и Окерблад, как и большинство «цивилизованных» людей того времени, были уверены, что иероглифы выражают целые слова — спасибо Гораполлону.
И всё же мысль о том, что хотя бы в некоторых случаях иероглифы могут обозначать звуки, а не понятия, впервые дала трещину в многовековой стене убеждения. За эту идею ухватился Томас Юнг.
Томас Юнг вообще был человеком исключительным — его называли «последним, кто знал всё». По профессии он был врачом, но инженеры знают его по модулю Юнга, характеризующему упругость материалов; физики — по волновой теории света; а офтальмологи — по открытию астигматизма. Он также ввёл понятие поверхностного натяжения, а его имя вошло в название уравнения капиллярности Юнга—Лапласа. Даже термин «индоевропейские языки» придумал именно он.
И помимо всего этого Юнг стал одним из первых, кто по-настоящему начал расшифровку египетских иероглифов. Потому что — вопреки школьному мифу — Жан-Франсуа Шампольон был не первым и не единственным, кто разгадал их тайну.
Юнг первым применил строгий научный метод и стал систематически сопоставлять три текста Розеттского камня. Именно он заметил, что демотическое письмо является курсивной формой иероглифов. Он доказал, что картуши действительно заключают царские имена, и предпринял первую удачную фонетическую расшифровку, восстановив имя «Птолемей».
Кроме того, Юнг разобрался в записи чисел и понял, что множественное число обозначается повторением знака трижды или добавлением трёх чёрточек. Но, несмотря на эти открытия, его вклад остался недооценён.
Главная ошибка Юнга заключалась в том, что он — типичный представитель классического образования — полагал: фонетический принцип египтяне применяли только при записи иностранных имён.
Шампольон: человек, давший голос Египту
Решающий прорыв в расшифровке иероглифов совершил Жан-Франсуа Шампольон. В отличие от универсального эрудита Юнга, он с детства был погружён в языки и историю. Уверенно владел коптским — прямым потомком языка фараонов — и обладал редким языковым чутьём, пониманием того, как должен звучать язык и почему он устроен именно так. К этому добавлялись неиссякаемая энергия, феноменальная зрительная память и железная уверенность в себе. И, разумеется, революция.
Шампольон вырос убеждённым бонапартистом. Когда его представляли Наполеону, император в шутку окрестил его «Шампольеоном». После реставрации Бурбонов такой человек долго не продержался: его травили, не публиковали, уволили из Гренобльского университета, и он вынужден был прозябать в провинции. В письме брату он горько замечал, что буквально ходит sans culotte — «без штанов».
В 1821 году Шампольона арестовали по делу о так называемом «заговоре с острова» — о возможном возвращении Наполеона с Эльбы. Он провёл несколько недель в тюрьме. Неудивительно, что характер у него был тяжёлый: вспыхивал мгновенно, не терпел возражений и не стеснялся в выражениях.
Скорее всего, Розеттского камня Шампольон никогда не видел «вживую». Он собирался съездить в Лондон, но поездка так и не состоялась. Единственная его запись об этом — короткая и красноречивая:
«Англичане — варвары!»
Как и большинство египтологов того времени, он работал по качественным копиям надписи. Но — важная деталь, о которой часто забывают, — использовал не только тексты Розеттского камня. Он сопоставлял их с другими египетскими памятниками: ведь на камне сохранилась лишь треть иероглифической надписи, и этого было бы явно недостаточно.
Шампольон начал с простого: определил, какой части греческой надписи соответствуют уцелевшие иероглифы, затем пересчитал их и сравнил количество. Оказалось, что 486 греческим словам соответствовало 1419 иероглифов. Вывод был очевиден — иероглифы не могли обозначать целые слова: значительная часть из них должна была быть буквами или слогами.
Опираясь на сделанную Юнгом расшифровку имени «Птолемей», Шампольон изучил литографию с Лондонского обелиска, где встречалось то же имя, и заметил парный картуш. Он предположил, что там написано имя Клеопатры.
Он подставил уже известные по «Птолемею» знаки — и прочитал: «Клеопатра».
Затем проверил догадку по демотическим текстам, где встречались оба имени.
В результате из двух имён он выделил 12 иероглифов, соответствующих десяти буквам греческого алфавита.
Это была революция — уже не политическая, а научная.
Поворотной датой для всей египтологии стало 14 сентября 1822 года.
В тот день Шампольон получил зарисовки из Абу-Симбела, сделанные его другом Гюйо. Среди них он заметил новый картуш и попытался его прочитать.
Солнечный диск он истолковал как «Ра» — это уже было известно. Остальные знаки он узнал: вместе они дали имя Рамзес. Не поверив самому себе, Шампольон взял другую иллюстрацию с иным картушем. Там встречались те же знаки, кроме первого — ибиса. В коптском языке это слово звучало как тут. Получалось имя Тутмос.
И Рамзес, и Тутмос были известны по «Истории Египта» Манефона — египетского жреца, писавшего по-гречески в III веке до н. э. при дворе Птолемея II. Шампольон впервые прочитал имена египетских царей на их собственном языке.
После этого он прибежал к брату, ворвался в кабинет и, упав на пороге, выкрикнул:
«Я добился своего!»
А потом потерял сознание. Так родилась легенда — и, вероятно, не без оснований. К тому времени Шампольон уже подорвал здоровье: годы напряжённого труда, научных и политических битв довели его до изнеможения. Он страдал от жестоких головных болей и нередко терял сознание.
Но в тот момент — пусть даже на грани обморока — он действительно вновь дал голос древнему Египту.
Победа и спор о приоритете
27 сентября 1822 года Шампольон выступил в Академии изящной словесности, представив своё знаменитое Письмо господину Дасье. В нём он изложил главное открытие своей жизни — и тем самым официально объявил: египетские иероглифы больше не тайна.
Это было событие общеевропейского масштаба. Король Людовик XVIII вручил Шампольону золотую табакерку. Вскоре учёного пригласили работать в Национальную библиотеку, а затем и в Лувр. А в 1828–1829 годах он возглавил экспедицию в Египет — уже как человек, способный читать надписи прямо «с камня».
Англичане были в ярости.
Француз не упомянул заслуг Томаса Юнга, хотя с начала карьеры переписывался с ним и, безусловно, знал его идеи. Поначалу сам Шампольон, как и все, считал иероглифы символами. Но позднее он заявил, что все ключевые открытия принадлежат только ему, а Юнг якобы лишь присвоил чужие мысли.
Даже своего бывшего наставника, Сильвестра де Саси, он публично назвал предателем — за то, что тот ещё в 1815 году написал Юнгу письмо с весьма недвусмысленным советом:
«Если я осмелюсь дать вам совет, то порекомендую не быть слишком откровенным в отношении ваших открытий с господином Шампольоном. Может случиться так, что впоследствии он станет претендовать на приоритет… Позвольте добавить: у меня есть очень веские основания так думать».
Так начался спор о приоритете, который продолжается и по сей день.
Шампольон безусловно победил в глазах публики: большинство и сегодня знают его имя, но вряд ли вспомнят Юнга, де Саси или Окерблада. Однако среди специалистов мнения разделились.
«Команда англичан» считает, что без Юнга, предложившего главную концепцию перевода, Шампольон так и остался бы никому не известным библиотекарем. А «команда французов» утверждает, что Шампольон был гением-революционером, который сделал то, о чём другие даже не смели мечтать, — а про Юнга теперь помнят разве что физики.
На личное соперничество накладывалась и национальная гордость: англичане победили французов в наполеоновских войнах и забрали у них Розеттский камень. Поэтому он и сейчас находится не в Париже, а в Лондоне.
Может быть, справедливее было бы, если бы Розеттский камень находился в Каире — об этом Египет периодически напоминает. Но англичане возражают, что камень принадлежит не одной нации, а всему человечеству.
И пока, мол, пусть полежит у нас — до лучших времён.