Глава 2. Тридцать минут
Двадцать пять минут. Смершевцы работали молча, с лихорадочной концентрацией людей, у которых нет права на ошибку. В душной комнате пахло паленым металлом, махоркой и напряжением.
Зайцев, сдвинув на затылок пилотку, яростно царапал мелом по старой школьной доске, найденной в углу. Его глаза горели лихорадочным блеском.
– Они используют не просто шифр… они используют местный фольклор! – выдохнул он, оборачиваясь к Громову. – Смотрите: «Ветер с озера» – это не метеосводка, это условное обозначение направления атаки! «Старый дуб» – координаты! Они вписывают цифры в тексты песен, в поговорки… Черт возьми, это гениально и безумно.
– Сможешь подделать? – без предисловий спросил Громов.
– Смогу, – Зайцев сгреб со стола потрепанный сборник белорусских сказок, принесенный кем-то из местных. – Но мне нужен их позывной. Уникальный почерк оператора.
Орлова, не отрываясь от наушников, подняла палец. Ее лицо было сосредоточено.
– «Отец» … в эфире. Снова. – Она замолчала, вслушиваясь. – Передает то же самое… но сегодня добавил новую фразу. «Аннелька, я иду к старой мельнице, жди меня там…» Пеленг… тот же. Координаты уточняются.
Соболев, стоявший у окна, резко обернулся.
– Старая мельница. В трех километрах от пеленгуемого района. Классическая «засечка». Он не ищет дочь. Он проверяет, выйдут ли на его сигнал. Выманивает пеленгаторов на открытую местность.
Громов молча подошел к карте, висевшей на стене. Его палец ткнул в точку у озера.
– «Призрак» здесь. А «Отец» … здесь. Рядом. Но не настолько, чтобы его можно было запеленговать вместе с основной станцией. Два разных источника. Две части одной операции.
– Прикрытие? – предположил Зайцев.
– Наживка, – поправил Соболев. – И очень умелая.
Внезапно снаружи донесся душераздирающий женский крик, а затем – звук выстрела. Соболев, будто пружина, выскочил за дверь. Громов схватил ППШ.
У колодца металась молодая женщина в разорванном платье. Рядом валялся разбитый глиняный кувшин. – Мою воду! Они воду отравили! – рыдала она, указывая на двух бойцов из тылового подразделения, которые с перекошенными от страха лицами сжимали в руках «трехлинейки». – Я видела! Пакетик в колодец кинули!
– Да мы же пить хотели, товарищ майор! – залепетал один из бойцов, увидев Громова. – А она как заорет… Я случайно, от испуга…
Соболев, не говоря ни слова, подошел к колодцу, зачерпнул ведро воды и залпом выпил. Все замерли в ожидании. Он вытер рот, посмотрел на бойцов. – Идиоты. На фронте мозги за штаны заступают. Извиняйтесь перед гражданкой. И принести ей два новых ведра воды. Очистить колодец. И чтобы я вас больше здесь не видел.
Инцидент был исчерпан. Гротескно, смешно и по-своему страшно. Паника в тылу была такой же диверсией, как и заложенная мина.
Громов вернулся в дом. Время истекало.
– Готово! – Зайцев, весь в мелу, отпрыгнул от доски. В его руках был листок с аккуратными рядами цифр и букв. – Я встроил в текст белорусской песни про «сівы лунь» координаты ложного района сосредоточения войск. Они должны клюнуть.
– Передаем, – приказал Громов и отвернулся к окну. Его взгляд упал на белорусскую бабушку, которая медленно, с невероятным достоинством, хоронила в огороде убитую осколком корову – кормилицу семьи. Грустный и бесконечно трагический момент.
Орлова нажала на ключ. В эфир ушла короткая, ритмичная последовательность точек и тире. А потом они замерли в ожидании. Минута. Две. Тишина в наушниках была оглушительной.
И вдруг лицо Орловой просветлело. – Пеленгую! Они вышли на связь! Запрос на подтверждение! Координаты… Болото у деревни Кривое Село. Точка в радиусе пятисот метров!
– По машинам! – рявкнул Громов.
В дверях он задержался, бросив взгляд на рацию. «Отец» уже замолчал. Его работа была сделана. Он выманил бы их, если бы они клюнули на старую мельницу. Теперь он знал – здесь есть те, кто слушает. И он будет играть с ними.
Полуторка, подпрыгивая на ухабах, неслась по разбитой дороге. Соболев лихо рулил, объезжая воронки. Зайцев молча проверял диски ППШ. Орлова, бледная, сжимала в руках наган.
Громов смотрел на убегающие в сумерках поля. Где-то там, в этом болоте, сидел человек, который мог переломить ход операции. Не солдат, не фанатик. Радист. Винтик в огромной машине войны. Таким же винтиком был и он, Громов. И Зайцев. И польский отец, ищущий в эфире свою Аннельку.
– Остановись здесь, – приказал он Соболеву за километр до цели. – Пойдем пешком. Тишина – наш главный козырь.
Они бесшумно скользнули в сырую, пахнущая гнилью и багульником темень болота. Каждый шаг был пыткой – вода хлюпала под сапогами, ветки хлестали по лицам. Где-то вдалеке ухал филин.
И вдруг Орлова, шедшая сзади, схватила Громова за рукав. – Смотрите…
Сквозь чащу проглядывал тусклый, мерцающий огонек. Сторожка старого болотного сторожа. И оттуда, из-под груды хвороста у стены, тянулся едва заметный, замаскированный антенный провод.
Они нашли их.
Громов обменялся взглядами с Соболевым. Тот молча кивнул. Сейчас будет самое страшное – тихий, быстрый штурм. Без выстрелов, если повезет.
Они стали бесшумно окружать хибарку. Сердце Егора колотилось так, что, казалось, его слышно за версту. Он видел тень у окна – кто-то дежурил.
И в этот момент из глубины болота, с другой стороны, раздался резкий, лающий окрик на немецком: – Achtung! Partisanen!
И все понеслось в ад.
Огонь вспыхнул сразу с двух сторон. Немецкий патруль, случайно наткнувшийся на них, принял смершевцев за партизан и открыл шквальный огонь. Пули засвистели над головами, срывая кору с деревьев.
Дверь сторожки распахнулась, и оттуда выскочили две фигуры в плащ-палатках, сжимая в руках парабеллумы. Их передача была сорвана.
– Блокируй немцев! Орлова, Зайцев – ко мне! – скомандовал Громов, давая очередь из ППШ в сторону сторожки.
Началась погоня. Агенты, пользуясь неразберихой и знанием местности, рванули вглубь трясины. Смершевцы – за ними. Немцы, поняв, что стреляют по своим, ненадолго умолкли, пытаясь разобраться.
Болото засасывало, слепняки больно кусали лица. Громов видел, как один из агентов оступился и с хлюпающим звуком исчез по грудь в трясине. Его напарник даже не оглянулся.
Второй агент, обернувшись, выстрелил из пистолета. Пуля легла у самых ног Зайцева. Орлова, не целясь, выстрелила из нагана – и немецкий агент с криком упал, хватаясь за плечо.
Через мгновение Громов уже стоял над ним, прижимая ствол к его виску. Пленный был молод, испуган и не выглядел фанатиком.
– Где рация? – прорычал Громов.
– В… в сторожке… – просипел тот. – Унтер-офицер… он утонул…
Победа была на их стороне. Но, глядя на захлебывающегося в трясине человека и на раненого юнца, Громов не чувствовал триумфа. Он чувствовал лишь горький вкус войны и ледяной ужас от мысли, что они опоздали. Успел ли радист передать свои данные до их налета?
Ответ на этот вопрос висел в ночном эфире. И его предстояло найти.