Персиваль, для своих просто Персик, был котом аристократических кровей и взглядов.
Его мир состоял из шёлковых подушек, паштета из тунца с перепелиным яйцом и созерцания пылинок в солнечном луче, падающем на персидский ковер.
Жизнь была размеренной, предсказуемой и восхитительно мягкой. Единственной его заботой было не дать своей белоснежной шерсти соприкоснуться с чем-либо грубее кашемира.
Рыжий, у которого никогда не было другого имени, был котом иного толка.
Его мир состоял из гулких подворотен, войны с голубями за хлебную корку и знания точного расписания всех мусоровозов в районе.
Жизнь была лотереей, где главный приз – сухая коробка на ночь. Единственной его заботой было прожить еще один день.
Их пути никогда не должны были пересечься. Но однажды Персику стало невыносимо скучно.
– О, мироздание, какая тоска! – томно вздохнул он, опрокинув фарфоровую молочницу (молоко было на полградуса холоднее идеального). – Мне не хватает… драмы! Приключений!
Поддавшись этому странному порыву, он выскользнул через приоткрытую дверь на лестничную клетку, а оттуда – во двор, который казался ему дикими и неизведанными джунглями.
Запах сырости и вчерашнего борща ударил в его изнеженный нос. Блуждая по лабиринту арок, он очутился в мрачной подворотне.
Там, на перевернутом мусорном баке, словно король на троне, сидел Рыжий. Он только что одержал тактическую победу над чайкой и теперь обгладывал куриную косточку.
– Чего уставился, пухляш? – хрипло спросил Рыжий, заметив белое облако шерсти. – Потерялся? Твоя карета за углом?
– Хам, – процедил Персик, брезгливо поджав лапку. – Я… изучаю плебейский быт.
Их перепалку прервал грохот. С неба, почерневшего за секунду, хлынул ливень.
Коты одновременно бросились в укрытие под старый козырек, где кто-то оставил треснувшее зеркало.
Они увидели отражения друг друга, и в один миг их охватила одинаковая мысль: «Ну и уродец!»
– Ши-и-и! – зашипел Персик на наглого оборванца в зеркале.
– Ш-ш-ша! – прошипел Рыжий на заносчивого беляша.
В этот момент в железный козырек над их головами с ослепительной вспышкой ударила молния. Мир взорвался белым светом и запахом озона.
Когда Персик пришел в себя, первое, что он почувствовал – это жуткий голод. Не легкое «не пора ли подкрепиться», а сосущую пустоту в желудке.
Второе – его лапы стояли в грязной луже. Он хотел брезгливо их отряхнуть, но лапы были какими-то чужими, тощими, с обломанными когтями.
Он посмотрел в отражение в луже и увидел… рыжего оборванца с порванным ухом.
– А-а-а-а! – завопил он. Но вместо его бархатного баритона из горла вырвалось хриплое «Мр-ря-я!».
Тем временем Рыжий очнулся на чем-то невыразимо мягком. Воздух пах цветами и чистотой. Рядом стояла миска, полная чего-то божественно вкусного.
Он запустил в нее морду, не веря своему счастью. Но что-то было не так. Двигаться было тяжело, словно на него надели шубу.
Он подошел к огромному зеркалу в золотой раме и замер. Из зеркала на него смотрел пухлый белый кот с глупой приплюснутой мордой.
– О, святые сардины, – выдохнул он голосом Персика.
Так начался их личный апокалипсис.
– Ну, и как прикажете выживать? – вопрошал Персик (в теле Рыжего), обращаясь к серому воробью. – Здесь нет паштета! Здесь даже нет чистой воды!
Воробей в ответ нагло чирикнул и утащил у него из-под носа окурок. Персику пришлось учиться.
Учиться спать в коробке, вздрагивая от каждого шороха. Учиться отличать съедобный мусор от несъедобного.
Его первым заданием от старого одноглазого кота по кличке Боцман было поймать мышь.
– Ты… ты предлагаешь мне… охотиться? – ужаснулся Персик. – На живое существо? А если оно будет пищать?
– Будет пищать – значит, свежее, – пробурчал Боцман. – Не поймаешь – останешься голодным. Таков закон драной шкуры.
Первая попытка закончилась тем, что мышь укусила Персика за нос. Вторая – тем, что он свалился в бочку с водой.
Но на третий день, доведенный до отчаяния урчанием в животе, он совершил немыслимое. Он увидел мышь, и в нем проснулся древний инстинкт, о котором он даже не подозревал.
Прыжок, короткая возня – и добыча была в его лапах. Он не испытал восторга, но почувствовал странную, суровую гордость. Он смог. Он выжил.
У Рыжего (в теле Персика) проблем было не меньше.
– Персик, мой сладкий пирожочек, почему ты так странно смотришь? – ворковала Хозяйка, пытаясь погладить его.
Рыжий инстинктивно выпустил когти и зашипел, но вместо грозного шипения получилось смешное «пффф». Хозяйка только рассмеялась.
Его врагом номер один стал диван. Роскошный, кремовый, с идеальной обивкой, он так и манил поточить об него когти, сбросить напряжение.
– Нельзя! – строго говорила Хозяйка, когда он подбирался к подлокотнику.
Рыжий не понимал. Зачем иметь такую прекрасную когтеточку и не пользоваться ей? Он вел с диваном внутреннюю борьбу. Он садился напротив и гипнотизировал его взглядом.
Однажды он не выдержал и легонько царапнул краешек. Хозяйка громко охнула, и Рыжий впервые в жизни почувствовал что-то вроде стыда.
Эта женщина давала ему еду, тепло и гладила его (что, как выяснилось, было на удивление приятно), а он портил ее вещи.
Он вздохнул и понуро поплелся к специальному столбику, обмотанному веревкой. Драть его было не так приятно, но совесть была чище.
Через неделю, похудевший и закаленный Персик и отъевшийся, но измученный правилами приличия Рыжий, словно по команде, потянулись к месту своего проклятия – в ту самую подворотню.
Они увидели друг друга издалека.
– Ты! – в один голос сказали они.
– Ты поцарапал мой нос! – возмутился Персик, указывая на свою новую рыжую морду.
– А ты чуть не довел Хозяйку до инфаркта своим шипением! – огрызнулся Рыжий, поправляя роскошную белую шерсть. – И вообще, как ты выживал? Ты же ничего не умеешь!
– Я научился! – гордо ответил Персик. – Я даже мышь поймал!
– А я… – Рыжий запнулся. – А я не поцарапал диван. Почти. И научился ходить в этот ящик с песком.
Они посмотрели друг на друга. В их взглядах больше не было ненависти, только усталость и капелька… уважения. В этот момент небо снова потемнело, собиралась гроза.
– Зеркало! – одновременно догадались они.
Они бросились под козырек, к треснувшему зеркалу. Грянул гром. И снова, как и в прошлый раз, они зашипели на свои отражения – но теперь уже не от злости, а от отчаянного желания все вернуть. Вспышка молнии. Тьма.
Персик очнулся на своих шёлковых подушках. Он был дома. Он был собой. Он вскочил, подбежал к миске. Паштет из тунца! Он с жадностью набросился на еду, и это была самая вкусная еда в его жизни.
Рыжий открыл глаза в своей коробке. Он снова был тощим, рыжим и бездомным. Он вздохнул. Но голода не было – видимо, паштет еще не переварился. Он выбрался из подворотни и вдруг услышал знакомый голос.
– Кис-кис-кис! Смотри, какой несчастный… Глаза-то какие умные…
Это была Хозяйка Персика. Она вышла вынести мусор и увидела его. Она смотрела на Рыжего, и что-то в его взгляде показалось ей до боли знакомым. Точно так же на нее смотрел ее «Персик» всю последнюю неделю.
– А пойдем ко мне, бедолага? – мягко сказала она. – Места у нас много. Мой аристократ что-то совсем загрустил один.
Рыжий недоверчиво посмотрел на нее. Потом на открытую дверь парадной. Потом снова на нее.
И, впервые в жизни не для того, чтобы выжить, а потому что ему так захотелось, он медленно пошел вперед, навстречу теплу и двойной порции паштета.
Ведь даже самый суровый закон драной шкуры иногда делает исключения.