В мире, где даже прощание с жизнью становится перформансом, Анастасия Волочкова, как всегда, остаётся верна себе — яркой, театральной и не терпящей полумер. На днях, слегка расслабившись под аккомпанемент пары бокалов итальянского Просекко, бывшая прима-балерина не совсем твердым, но всё ещё артистичным голосом поведала журналистам о том, каким должен быть её последний выход на сцену — в гробу.
«Каким будет мой гроб? Я вам сейчас скажу», — начала она с той самой интонацией, которую поклонники узнали бы даже в эфире без картинки. «Я хочу, чтобы у меня гроб был белого цвета с золотой патиной. Написано было „Анастасия Волочкова“ и этот лебедь — логотип мой. Понимаешь?»
Лебедь, ставший не просто символом её сценической карьеры, но и визуальным кодом личного бренда, по её задумке, должен увенчать последнее пристанище. Всё вокруг — белые розы, никаких чёрных крепов и траурных лент. Только эстетика, достойная балерины.
«Похороните меня в пуантах, — продолжила Волочкова, делая паузу для глотка игристого. — Не трогайте моё тело… и идите ******».
Фраза прозвучала резко, но в ней чувствовалась не столько грубость, сколько усталость от публичного внимания — того самого, что годами преследовало её в каждом кадре, каждом интервью, каждом скандале. Возможно, это была не столько инструкция, сколько прощальный жест: «Я отплясала. Остальное — не ваше дело».
Интересно, что даже в таком, казалось бы, мрачном разговоре Волочкова сохраняет фирменный стиль — смесь пафоса, иронии и безапелляционной уверенности в собственной исключительности. Её гроб — не просто ящик из дерева, а продолжение образа. Её похороны — не церемония, а финальный номер, в котором зрители могут аплодировать или уйти, но не вмешиваться.
Пока что Анастасия Волочкова жива, здорова и, судя по всему, намерена ещё долго танцевать — хоть на сцене, хоть на грани абсурда. Но если однажды занавес упадёт окончательно, можно не сомневаться: она уйдёт так, как сама того захочет — в белом, с лебедем, в пуантах… и с последним словом за собой.
P.S. Журналисты, услышавшие эту речь, вежливо допили Просекко и тихо вышли — видимо, поняли, что некоторые сцены лучше не комментировать.
