«Прости, великий муж! Мы помним, кто ты был» — так неизвестный поэт отозвался на кончину Григория Орлова в 1783 году. Но политическая смерть первого фаворита Екатерины II наступила на десять лет раньше — 25 апреля 1772-го. Он отправился на конгресс в Фокшаны заключить мир с Портой Оттоманской. А когда возвратился в сентябре того же года, бросив негоциации с турками, его не впустили в столицу и отправили в Гатчину отбывать карантин.
«Измена» императрицы
В отсутствии Орлова — доносил прусскому королю посол Сольмс — Екатерина «изменила к нему свои чувства и перенесла свою благосклонность на другое лицо». Поручик конной гвардии Васильчиков, которого случай привел той весной в Царское Село, обратил на себя внимание государыни. Первый знак своих «милостей» Екатерина «явила ему, когда она оставляла Царское Село, переезжая в Петергоф. Она послала ему золотую табакерку, велев сказать, что жалует ее за тот отменный порядок, в котором он держал свою часть... Уменьшение благосклонности к графу Орлову началось незаметно, со времени его отъезда на конгресс. Императрица, размыслив о холодности, сказываемой им к ее особе в течение последних лет, о той поспешности, лишь ее оскорбляющей, в которой он недавно уехал отсюда... наконец, открыв многие случаи неверности, по поводу которых он вовсе не стеснялся ввиду всех этих обстоятельств, взятых вместе, — императрица сочла его за человека недостойного ее милости.
Вначале придворные были склонны думать, что Екатерина намерена действовать с большой осторожностью при выборе нового фаворита. Но она изменила этому образу действий и нашла удобным быстро возвысить в глазах публики своего нового любимца». В августе этот поручик стал камер-юнкером, а в начале сентября уже камергером. Александр Васильчиков — «человек среднего роста, приблизительно лет двадцати восьми — брюнет и довольно красив», очень вежлив, в обращении приятен, но в то же время застенчив, даже робок. Григорий Орлов — «первый красавец своего времени... не враг почестей и блеска... природа так необыкновенно щедра к нему, со стороны его наружности, ума, сердца и души...»
Современники недоумевали: неужели же Екатерина пожертвовала Орловым ради Васильчикова? Чужая душа — потемки, и сердцу не прикажешь. Но как Екатерина могла пожертвовать целым семейным кланом Орловых, которые сделали ее неограниченной самодержавной императрицей? Как могла эта осторожная монархиня решиться на такой рискованный шаг в тот момент, когда ей предстояла ожесточенная борьба со сторонниками Павла и когда помощь всего орловского семейства была императрице просто необходима?
Мало кто смог тогда понять, что, для того чтобы сохранить за собой облюбованное императорское кресло, Екатерина Алексеевна решила отказаться от привычного «супружеского» ложа. Она любила играть в шахматы. И эту важнейшую в своей жизни партию она сыграла блестяще. Как опытнейший гроссмейстер, пожертвовав фигуру, выиграла позицию...
Демонстративная замена фаворита влекла за собой два очень важных следствия. Во-первых, отсутствие Орлова сразу же сблизило Екатерину с великим князем. Прежде всего, это заметили дипломаты. Собственно, демонстрации и делались ради них. Европейские дворы должны были знать, что в императорском семействе теперь «царствует искренняя дружба». Но, видимо, императрица несколько перестаралась. Все ее речи с иностранными дипломатами стали сводиться «к разговору о великом князе». И это показалось дипломатическому корпусу более чем подозрительным. Возник вопрос: не кроется ли тут притворство или, по крайней мере, принужденность со стороны императрицы?
Во-вторых, августейшее охлаждение к Орлову давало надежду его постоянному сопернику Панину низвергнуть фаворита и занять первенствующее положение при дворе.
Екатерина никогда ничего не делала просто так. Каждый ее ход был тщательно выверен, стратегия игры тонко обдумана на много шагов вперед. В преддверии совершеннолетия Павла императрица решила продемонстрировать трогательное единение с сыном, ранее отвергаемым благодаря проискам «негодяя» Орлова, и тем самым создать иллюзию приближения полной победы «панинской партии», абсолютного господства Никиты Панина при робком и застенчивом фаворите. Иллюзия эта была нужна Екатерине, для того чтобы сделать требования «панинской партии», рассчитывающей путем соправительства закрепиться у власти, бесполезными. Ведь эти люди при новом порядке вещей и без соправителя Павла Петровича будут иметь реальную власть в своих руках или, по крайней мере, то влияние, на которое они могли бы рассчитывать, с риском для своей дальнейшей карьеры добиваясь соправительства матери и сына. Важно было убедить Панина и его сторонников в том, что сейчас для них самое главное — добиться удаления Орлова и его полного низвержения; но резкими акциями и неосторожными, несвоевременными требованиями они могут нарушить шаткий эквилибр, а с ним потерять все, чего могут достичь благодаря появлению на придворной сцене Васильчикова...
Екатерина стала медленно и осторожно осуществлять задуманный план. В первых числах сентября Орлов появился под Петербургом. Внешне это выглядело так, как будто взбешенный изменой императрицы бывший фаворит примчался в столицу вернуть себе прежнее место в августейшем алькове. Тогда еще никто не знал о том, что его внезапный приезд был инспирирован самой Екатериной.
По приезде Орлова была разыграна эффектная сцена, достойная пера драматурга...
«...Но близок миг победы!»
Так, предвосхищая Пушкина, мог бы сказать Никита Панин в сентябре 1772 года. Действительно, казалось, что «панинская партия» может торжествовать. Распространился слух, что Павел войдет в Совет и станет принимать участие в управлении, что Никита Панин станет канцлером, начальство над артиллерией будет отобрано у Орлова и вручено Петру Панину, демонстративно вышедшему в отставку в 1771-м. Говорили, что Панина собираются поставить во главе армии, предназначенной воевать в Финляндии, и он станет фельдмаршалом, вице-президентом Военной коллегии, членом Совета. Все эти новые назначения возможны, надо только удалить Орлова...
Между императрицей и ее бывшим фаворитом завязываются переговоры. Сугубо секретные. Посредником выступают брат Григория Иван, лейб-медик Крузе, Панин в курсе переговоров. Но известно ему далеко не все. Орлова хотят убедить добровольно отказаться от прав, которые ему давало положение при дворе и при особе государыни. Екатерина, секретно, но так, чтобы все знали, предлагает Орлову оставить за ним «звание, почести и должности... проявлять ему, при всяком случае, признательность за большие услуги, оказанные им в прошлом, и не лишить его доверия». Переговоры затягиваются. Екатерина ведет их не как с подданным, а как с равным себе. Орлов же прекрасно осведомлен о том, что от него требуется, и готов играть роль, отведенную ему императрицей. Все задают один и тот же вопрос: «Как поступить и чем образумить этого человека?» Бывший фаворит «упорствует в своем отказе прийти к соглашению о степенях немилости, а императрица не может решиться приказать ему поступать как следует». Его по-прежнему пытаются склонить попросить самому отставки от занимаемых должностей, но Орлов противится «и предоставляет все на решение своей государыни».
Упрямство Орлова необходимо Екатерине, потому что «таким упорством он очень смущает своих противников». В «панинской партии» уже «опасаются, что чувства ее императорского величества поколеблются в пользу прежнего любимца». Чтобы свергнуть Орлова, Панин «вмешался в мелкие дрязги прислуги и в целый ряд интриг, недостойных... министра столь великой империи». Английский дипломат был убежден в том, что «это кризис, и если в последнее время замышлялись заговоры, то настоящее положение может довести их до зрелости». Но Гуннинг не понимал, что «настоящее положение» было создано искусственно самой императрицей.
Пока двор занимался обсуждением всех обстоятельств отставки фаворита, произошло важное событие, которое, как того и добивалась Екатерина, осталось незамеченным.
20 сентября 1772 года Павлу Петровичу исполнилось восемнадцать лет. Ни торжеств, ни раздач, ни производств, каковыми обычно сопровождались все сколько-нибудь значимые даты в жизни двора! «Павел стал совершеннолетним?» — задавались вопросом члены дипломатического корпуса. И не получали официального ответа.
Дебют этой шахматной партии, ставкой в которой была императорская корона, оказался в пользу Екатерины. Императрица создала такую позицию, что в момент совершеннолетия Павла главной задачей Панина было не допустить возвращения Орлова, а не занимать права Павла на соправительство. Задача же Екатерины состояла в том, чтобы не допустить удаления Орлова. Потенциальная возможность возвращения фаворита должна была нависать над Паниным как дамоклов меч и заставлять его не требовать слишком многого. Императрица добилась своего. Но пока еще наступал миттельшпиль этой партии.
Ввиду состояния здоровья Орлову был дан отпуск на год. «Захворавший» фаворит получил пенсию 150 тысяч рублей, подарок в 100 тысяч для устройства дома. 10 тысяч крестьян по своему выбору. Орлову было разрешено воспользоваться княжеским титулом, который Австрийский двор пожаловал ему еще в 1763 году. Орлов хорошо сыграл свою роль и был щедро вознагражден за это. Бывший фаворит объявил, что с первым санным путем он намерен поехать в Москву, а потом в Спа.
Finita la commedia?
Нет, комедия как раз только и начиналась! Первым, кто стал смутно догадываться о том, что на придворной сцене разыгрывается спектакль, был Сольмс, проницательный наблюдатель и тонкий аналитик. 23 октября он обратил внимание Фридриха II на то, что «в поведении императрицы есть какое-то противоречие, в котором никто ничего понять не может». С одной стороны, Васильчиков по-прежнему пользовался милостями Екатерины и не отходил от нее ни на шаг, поэтому не было никаких оснований предполагать, что императрица вернет прежнему фавориту все его права. С другой — «все разумные люди, любящие свое Отечество», придерживались того мнения, что «удалять только на некоторое время человека, имеющего столько власти и влияния, не отнимая от него всякой надежды на возможность вернуться и стать тем, чем он был, — значит делать дело наполовину только...» Прусского дипломата озадачивало то, что Орлов «имеет полную возможность через братьев... смущать императрицу и поддерживать в ней постоянную нерешительность». Панин же, несмотря на свое влияние, «может добиться твердой решимости и думают даже, что она скрывает от него часть переписки, существующей между ею и ее бывшим любимцем».
Противоречивость поведения Екатерины Сольмс пытался объяснить так: хотя она убеждена, «что ее прежний любимец держал ее в подчинении недостойным... злоупотребляя ее доверием... приобрел власть гораздо выше власти подданного» и потому для собственной безопасности, блага государства и спокойствия великого князя надо положить предел честолюбию любимца и сбросить иго, которое он заставлял ее носить». Но вся беда заключается в том, что Екатерина «из ложного принципа милосердия» не может наказать человека, которому стольким обязана.
Решение Орлова удалиться от Царского Села, казалось бы, должно было привести к полному торжеству Панина, уже очень близкого к реальной власти. Воспитатель Павла был уверен, что Екатерина «твердо решила не видеть прежнего любимца, по крайней мере, до конца года, назначенного для удаления его от двора, а так как он должен уехать в Москву... то Панин, — доносил Сольмс, — рассчитывает воспользоваться этим отсутствием и продолжить его изгнание, или, по крайней мере, так настроить ум императрицы, что присутствие его в месте ее жительства не будет иметь никакого значения».
Это была иллюзия, которую опытнейшей в интригах императрице удалось внушить Павлу.
Но почему год? Потому что по достижении Павлом восемнадцатилетия в течение года он должен быть провозглашен совершеннолетним герцогом Шлезвиг-Гольштейн-Готторпским. Орлов покинет Царское Село, но он может поехать не в Москву, а в Петербург. Именно теперь, когда «панинская партия» может формально заявить претензии Павла на соправительство с матерью, Орлов начинает активизироваться, а Екатерина демонстративно проявляет колебания. Императрица пишет пламенные записки Васильчикову, дарит ему подарки, жалуется на неверность, презрение и оскорбления, которые она терпела от Орловых. Но в то же время, по свидетельству Гуннинга, «она уже стала раскаиваться в своем поступке в отношении Орлова и дала основания подозревать, что «“любовь ее к нему возобновилась”».
8 ноября утром в Петербург прибыл младший брат Орлова Федор и вечером был принят императрицей. Эта аудиенция породила подозрение, что «если бывший любимец будет настоятельно просить и молить императрицу, чтобы она согласилась выслушать его оправдание, ее величество, в конце концов, не устоит». В отчаянии Панин заявил, что в случае возвращения Орлова он уйдет в отставку, а Павел пригрозил удалиться в Гольштинию.
27 ноября стало известно, что Орлов решился провести зиму в Ревеле, куда он отправил часть своего имущества. Но Панин не мог облегченно вздохнуть, потому что его соперник все-таки «успел своими настояниями добиться разрешения» Екатерины прибыть предварительно в Петербург на два дня, чтобы откланяться государыне. В ожидании этого визита произошло событие, ради которого и разыгрывался этот спектакль...
Михаил Сафонов
P.S. Благодарим за ваше внимание. Пожалуйста, уделите несколько секунд, чтобы поставить лайк и подписаться на наш канал.
Канал «Секретные Материалы 20 века» включён в перечень в соответствии с частью 1.2 статьи 10.6 Федерального закона от 27.07.2006 No 149-ФЗ