Он проснулся от крика. Не детского — Алисиного. Резкого, пронзительного, как лезвие. «Опять», — с тоской подумал Лев и прислушался. Из комнаты дочери доносилось сдавленное всхлипывание.
— Маша, я тебя слышу! — это был голос Алисы, но какой-то чужой, металлический, срывающийся на фальцет. — Немедленно выплюнь эту конфету! Я сказала — слюни в раковину, не смей глотать!
Лев зажмурился. Ему было пять лет, и его мать, худая, как жердь, и громкая, как сирена, выдергивала его из-под стола, где он прятался с книжкой. «Бестолочь! Весь в отца, тюфяка! Читаешь, пока я одна с уборкой?!» Он пообещал себе, что его дом будет другим. Тихим. И Алиса, когда он встретил ее в библиотеке, с тихой улыбкой и книжкой стихов на коленях, казалась воплощением этой мечты. Антиматерью.
А сейчас та самая Алиса вышла из комнаты дочери, хлопнув дверью. Лицо ее было бледным, губы сжаты в тонкую ниточку.
— Она снова налазила пальцами в аквариум, — отрывисто бросила она, не глядя на него. — Руки воняют рыбой. Как можно быть такой… неряхой?
— Это ребенок, Аля, — осторожно сказал Лев. — Она познает мир.
— Познает? — она резко обернулась, и в ее глазах вспыхнули знакомые, чужие искры. — Мир познают через порядок, а не через хаос! Или ты хочешь вырастить такую же растрепу, как твой отец?
Она замолчала, сама испугавшись сказанного. Лев увидел, как по ее лицу пробежала судорога ужаса. Она резко развернулась и ушла на кухню, громко хлопнув дверцей шкафа.
«Она меня ненавидит», — с холодной ясностью подумал Лев. Эта мысль зрела в нем месяцами, с тех пор как родилась Маша. Его тихий угол превратился в полигон, где Алиса вела войну с призраками своего детства, а он и дочь играли роли нерадивых солдат.
Вечером, разбирая почту, он наткнулся на конверт от старого университетского друга, который теперь работал психологом. «Лев, — писал друг, — ты все время отменяешь встречи. С тобой все в порядке? Алиса?» Лев скомкал письмо. Нет, не в порядке. Его брак рассыпался, как песочный замок.
Он поднялся в спальню. Алиса уже лежала, отвернувшись к стене, изображая сон. Он знал, что она не спит. Ее плечи были напряжены как струна.
— Аля, нам нужно поговорить, — тихо сказал он.
— Устала, Лев. Завтра.
— Не завтра. Сейчас. Я… Я не могу так больше. Если ты несчастна… если я тебя раздражаю… Может, мне съехать? На время.
Она не ответила. Но он видел, как замедлилось ее дыхание.
— Я видел, как ты смотришь на меня иногда. Словно я… насекомое. Я становлюсь своим отцом в твоих глазах? Таким же бесхребетным, которого можно пинать?
Она резко села на кровати. Глаза ее были огромными, полными слез, но не пролившихся.
— Это не так! Ты ничего не понимаешь!
— Что я не понимаю, Алиса? Что ты превращаешь наш дом в ад, потому что твоя мать была стервой? Я-то при чем? Маша при чем?
Она вскрикнула, словно он ее ударил, соскочила с кровати и выбежала из комнаты. Лев услышал, как на кухне упала и разбилась чашка. Он опустил голову в руки. Все. Конец.
На следующее утро ее не было. На столе лежала записка: «Ушла к маме. Заберу Машу из сада. Не звони».
Лев остался один в гробовой тишине, которую когда-то так любил. Теперь она давила. Он должен был что-то делать. Собрать вещи. Начать. Он зашел в ее кабинет, в маленькую кладовку, где она хранила старые университетские конспекты и детские альбомы.
На самой верхней полке, за коробкой с открытками, он нашел ее. Небольшую, в потрепанном переплете, с замком, который, видимо, сломался несколько лет назад. «Дневник. Алиса Орлова. 12 лет».
Рука его дрогнула. Он никогда не был тем, кто роется в чужих вещах. Но сейчас это казалось вопросом жизни и смерти. Он открыл его на случайной странице.
«Сегодня мама снова кричала на папу. Он хотел поехать на рыбалку с друзьями. Она сказала, что он эгоист, что бросил нас, что он никчемный. Папа молчал. Потом ушел в гараж и сидел там до вечера. А когда вернулся, у него были красные глаза. Я спросила, что случилось. Он погладил меня по голове и сказал: «Ничего, рыбка. Всякое бывает». А сам выглядел таким сломанным. Я ненавижу, когда он такой. Я ненавижу ее за это».
Лев лихорадочно перелистывал страницы. Учеба, первые влюбленности, и снова, снова, как рефрен:
«Папа купил мне мороженое. Мама отчитала его при всех на улице. Сказала, что он меня разбалует. Он извинялся. Мне было так стыдно за него и за себя».
«Сегодня папа не вышел на ужин. Мама сказала, что у него мигрень. Но я слышала, как он плакал. Тихо-тихо. Я боюсь, что с ним что-то случится. Я боюсь, что мама доведет его до болезни».
И последняя, подчеркнутая запись, сделанная уже взрослой, дрожащей рукой:
«Сегодня впервые накричала на Льва. Он просто забыл купить хлеб. Я видела, как он смотрел на меня — с недоумением и испугом. А внутри у меня все кричало: «Остановись!» Но я не могла. Я видела перед собой не его, а папу. А себя — маму. Господи, я становлюсь ею. Я унижаю самого доброго и тихого человека на свете. Я разрушаю все, что люблю. Что со мной происходит? Я не хочу этого. Не хочу!»
Лев сидел на полу в кладовке, прижав к груди потрепанную тетрадь. Его трясло. Он все понял. Ее срывы, ее гиперконтроль, ее ледяная отстраненность после скандалов — это не ненависть. Это паника. Это ужас маленькой девочки, которая видела, как ее мать методично ломает отца, и которая теперь, сама того не желая, копирует эту модель, ненавидя себя каждой клеткой.
Он отодвинул коробку и увидел за ней сложенный старый свитер. Тот самый, бежевый, в рубчик, который носил ее отец. Лев поднес его к лицу. От него пахло не отцом Алисы, а ею — ее духами, ее страхом. Она тайно хранила его, как талисман и как напоминание. Напоминание о том, к чему может привести ее поведение.
В этот момент дверь открылась. Вошла Алиса. Она была бледной, как полотно. Увидела его на полу, раскрытый дневник на коленях и свитер в его руках. По ее лицу пробежала волна такого чистого, животного стыда, что Лев вскочил и бросился к ней.
— Прости! — выдохнула она, отступая. — Прости, что я такая… Я не хотела, чтобы ты…
Он не дал ей договорить, обнял ее так крепко, как только мог. Она замерла, а потом ее тело обмякло, и она разрыдалась. Не сдержанно, как раньше, а громко, истерично, всхлипывая и захлебываясь, прижавшись лицом к его плечу.
— Я вижу его лицо… твое лицо… и мне кажется, это он… что я делаю тебе больно, как она ему… Я не знаю, как остановиться… — рыдала она.
— Ничего, — шептал он, гладя ее по волосам, целуя макушку. — Ничего, рыбка. Всякое бывает.
Она вздрогнула, услышав слова ее отца, и разрыдалась еще сильнее.
— Я так тебя люблю, — сказал Лев. — И я не сломаюсь. Я сильнее, чем ты думаешь. Мы справимся. Вместе.
Они сидели на полу в кладовке среди хлама и воспоминаний, и Лев понимал — его тихий угол был не в отсутствии звуков, а в этом: в возможности быть слабым, быть неправильным, быть сломанным, и при этом быть любимым. Битва была не с ним и не с дочерью. Она была с призраком в ее голове. И теперь, наконец, он знал имя врага и мог встать с ней в один строй.
Читать еще: