История одного прототипа
…Однажды Остап Бендер рассказал Ипполиту Матвеевичу в высшей степени поучительную историю. Называется она «Рассказ о гусаре-схимнике». История эта произвела на Кису неизгладимое впечатление. Гусар несколько раз являлся ему во сне. Каждый может прочитать теперь об этом на странице сто двадцать второй первого тома ильфо-петровского пятитомника.
Но блестящий граф, незаходящая звезда петербургского светского небосклона, существовал в действительности. Резвые хроникеры «Русского слова» и «Биржевых ведомостей» не упускали случая, чтобы ещё и ещё раз не упомянуть о дерзкой находке или новой тайной дуэли Сашки Булатовича (в романе это имя несколько изменено: Алексей Буланов).
Булатович окончил Александровский лицей, блестящее учебное заведение, питомник государственных мужей России. Это, между прочим, в прошлом тот самый Царскосельский лицей, который образовал и выпустил в свет Александра Пушкина. Лицей готовил государственных чиновников высшего ранга, но не мог Александр Булатович примириться с прозябанием в пыльных канцеляриях над кипами гербовых бумаг и поступил на службу в лейб-гвардии гусарский полк.
Полковое начальство прощало ему всё: и гомерические попойки, и славу дерзкого дуэлянта и сердцееда. Его знали и были от него без ума в высших светских кругах. Звезды новых чинов сыпались на его погоны дождём. Блестящая военная карьера улыбалась ему.
Но однажды на ответственных маневрах лихого гусара подвело воображение. Картина искусственного боя настолько захватила его, что он представил себя на настоящей войне, рядом с героями двенадцатого года. Вздыбив коня, он бросил в воздух собственный кивер и на лету прострелил его. Потом врезавшись в воображаемого неприятеля, выпустил в него целую обойму боевых патронов.
Жертв, к счастью, не было.
Но выходка эта была не настолько безобидной, чтобы остаться незамеченной. Запахло скандалом.
Булатовичу предложено было на время исчезнуть. Он выбрал Абиссинию. Именно в это время Россия затевала коротенький политический флирт с этой африканской страной.
Началась новая экзотическая жизнь. Исполненный почтительного удивления перед тысячевековой историей маленького мужественного народа, глядевшей на него глазами многочисленных памятников, Булатович решил остаться в Эфиопии на неопределенное время.
Неуёмные таланты подсказали ему новый род деятельности. Проснулась страсть учёного.
Не виданная до ни одним из русских исследователей страна, с курганами, таящими в себе тайну веков, с неизвестными горными хребтами, продолжающими пики Кафа и Шоа, со сказочной долиной Голубого Нила, вдохновила бывшего гусара на чрезвычайно интересную книгу «От Энтото до реки Баро», заключившую в себе массу неоценимых для учёного мира фактов.
На очередном заседании Русского географического общества академик Ю.М. Шокальский, бывший председателем этого общества, черезвычайно высоко оценил результаты экспедиции никому не известного учёного. Так что на том же заседании Булатович был награждён большой серебряной медалью имени П.П. Семенова-Тяншанского. Это давало ему право на профессорское звание, о чём и было возбуждено ходатайство.
Тут обращусь я, однако, к редчайшей книжице с названием «Афонская смута», попавшейся мне как-то в книжных развалах одного из букинистических магазинов. Историк неизвестное ныне церковной смуты монах Пахомий-афонец утверждает всё-таки, что в Абиссинии бывший гусар, несмотря на свою невероятную занятость, не упускал случая выкинуть какую-нибудь штучку в духе полкового любимца, забубенного Сашки Булатовича.
В один из железных зимних дней в Петербург явилась дама. Лицо её обращало на себя внимание не привычной для севера смуглостью.
Вскоре в салонах распространилась весть, что незнакомка — единственная дочь видного абиссинского вельможи — разыскивает таинственным образом исчезнувшего мужа своего — Александра Булатовича.
Что было дальше, монах умалчивает. Вероятно, и эта история стала забываться. И вот уже с уст бледных обитателей дворцов по Английской набережной стало сходить его имя.
Память о Булатовиче несколько подувяла. Вдруг совершенно невероятное известие ворвалось, как смерч, в немного устоявшуюся уже атмосферу петербургского света.
Булатович постригся в монахи.
Тут, видимо, не лишне упомянуть, что этот шаг сделал Булатовича прототипом ещё одного литературного шедевра — «Отец Сергий» Льва Толстого навеян житейской историей того же Александра Булатовича.
Конечно, прототип и литературный герой не во всём похожи. Но, на то она и литература, чтобы делать привлекательными даже и не во всём привлекательных персонажей.
Жизнь Булатовича на расстоянии кажется фейерверком внезапностей. Через несколько лет его пустыннической жизни в вечернем выпуске тех же «Ведомостей» появилась заметка с детективным заголовком «Таинственное исчезновение неромонаха». В ней сообщалось о том, что исчез схимник Антоний. Это имя принял Булатович после пострижения. Усилия лучших столичных агентов, пытавшихся отыскать его следы, остались тщетными.
После таинственного исчезновения он неожиданно объявился в святой земле древней Византии, на Афоне, в Андреевском ските, заселённом русскими иноками. Монашеский клобук не смирил гусара. Горячий ум его, видимо, не принимал всерьез своего нового положения. Почти тотчас же по прибытии на Афон иеромонах Антоний выступил среди братии с новой ересью, таившей в глубине своей смысл иронии и даже насмешки над церковью.
Неугомонный Булатович раздобыл в пустынной обители старый, почти безнадежно испорченный гектограф. Починил его и отпечатал небольшую книжицу. Называлась она «Истина об истине». В ней он провозглашал новое учение, по которому имя Иисуса уже было самим богом. И любое слово Евангелия тоже объявлялась богом.
Иронический смысл этого учения заметил и сами монахи. Тот же Пахомий-афонец со скорбной улыбкой замечает, что в Евангелии есть и такие слова, как «стадо свинное», «ехидна», «диавол», «бесы», «сатана». Значит, и эти слова нужно считать богом? Попутно он объявляет ересь Булатовича хуже толстовской, которая хоть и отвергает бога, но не ставит богом дьявола.
Тем не менее русские иноки Афона, в основном молодые люди, уставшие от безделья и однообразия монастырской жизни, приняли это учение безо всякой критики, даже с энтузиазмом
И святой Афон, до этого мирный и благочестивый, зашумел, как потревоженный улей.
12 января 1913 года смутьянами был изгнан настоятель Андреевского скита отец Иероним. Во время собрания соборных старцев в залу ворвались Булатович и примкнувшая к нему братия. Булатович решительно вскочил на стол, за которым вели тихую и степенную беседу старцы, и ещё не совсем отрешась от благочестия, воскликнул: «Во имя отца и сына и святого духа!». Поперхнулся и, не найдя больше слов, лихо прокричал «ура». Братия подхватила клич, и вскоре все старцы во главе с игуменом были выставлены за святую порту (ворота).
Назревал международный скандал. Слово «Афон» звучало для христиан всего мира равнозначно со словами «Иерусалим», «Назарет», «Вифлием», «Иордан». Гора эта была одним из самых популярных мест паломничества.
Греческая церковь и правительство Греции не могли допустить, чтобы Афон стал колыбелью ереси. Греческие власти тайно готовились к тому, чтобы очистить святую землю от наглых бунтовщиков, а заодно и от всех русских монахов.
Для русской церкви это был бы жесточайший удар и полное крушение авторитета.
Замыслы эти стали известны в России. Немедленно была создана особая комиссия во главе с авторитетным архиепископом Никоном, которая должна была заняться последствиями смуты.
Неспокойно стало на душе у Никона, когда он увидел на краю моря зыбкие очертания святой горы. Далёк от неземного и вышнего спокойствия Афон. Мирские страсти заполнили его.
Встретили архиепископа, как и ожидалось, далеко не торжественно. Ни на кого не глядя, сошел Никон по трапу на священную землю. Краем глаза успел заметить в чёрной толпе монахов угрожающий жест одного из них.
Булатович в это время уже был выслан назад в Россию русским консулом в Греции Беляевым, но положение от этого изменилось мало. «Беседы» свои Никон проводил, охраняемый матросами с «Донца», на котором прибыл.
К вечеру 11 июня у Афона бросил якорь пароход «Царь». На берег сошли сто восемнадцать солдат и пять офицеров. Встревоженная братия ударила в колокол, выстроилась у ворот с иконами и крестами. Расправиться с ними сразу Никон не решился.
И только 3 июля, когда «все средства увещевания истощились», была применена сила. Все выходы из монастыря, кроме выхода к морю, к ожидавшим там пароходам были заняты солдатами.
Только по официальным данным, в результате свалки два с половиной десятка человек оказались серьезно раненными.
В первый день в битком набитых трюмах «Херсона» были вывезены 470 человек. Так закончилось еще одно громкое предприятие Булатовича.
Сам он без паспорта и видов на будущее скрывался у друзей в Петербурге и, вероятно, решил оставшееся время посвятить мемуарам. Это говорит о том, что Сашка постарел и выдохся. Только некоторое время его имя склонялось в связи с появлением нашумевшей его книги «Афонский погром» и потом прочно забылось. Хотя не всеми, вот Ильф и Петров, например, это имя вспомнили…