Здарова народ. Бродил я по окраинам своего Гадюкино и нашел одну интересную папку. Распишу что нашел.
Выписка из медицинской карты пациента «Л.»
[Лист 1. Записи разборчивы, чернила выцвели]
...мама называла меня «маленьким наблюдателем». В отличие от других детей, я не лез в драки, не гонял мяч и не пытался строить замки из песка. Мое занятие было тише и, как мне тогда казалось, гораздо глубже. Я садился на скамейку в парке, на берегу реки, просто на корточки у подъезда и смотрел. Смотрел на людей.
Они были как живые романы, которые можно было читать без единой страницы. Мужчина, покупающий один-единственный цветок — куда он его понесет? Женщина, слишком быстро идущая по знакомой улице, — что она пытается обогнать? Дети, чьи ссоры и мимолетные дружбы были целыми вселенными. Я видел узоры в их поведении, логику в, казалось бы, случайных действиях. Мир был гигантским, сложным и прекрасным муравейником, а я — невидимым существом из иного измерения, взирающим на него со стороны. Мне не нужно было участвовать. Участие лишь портило картину.
Все изменилось летом, когда мне исполнилось шестнадцать. Точность — мое второе имя. Я помню тот день. Я сидел в сквере у старого фонтана, наблюдая за парой, которая молча пила кофе, их пальцы почти соприкасались на столе, создавая напряжение, которое мог бы разрешить один лишь микрон движения. И тут мой взгляд, скользя по периферии, зацепился за другого наблюдателя.
Он стоял в тени вяза, в темном плаще, несмотря на жару, и смотрел прямо на меня. Не сквозь меня, не на фонтан, а на меня. Это был не просто взгляд случайного прохожего. Это был взгляд изучающий, целенаправленный. Внутри что-то щелкнуло. Мое безопасное, невидимое стекло треснуло.
Я сделал вид, что ничего не заметил, поднялся и пошел прочь, чувствуя его взгляд на своей спине, тяжелый и липкий, как смола. По дороге домой я увидел второго. Женщина с тележкой для покупок, стоящая у остановки. Она не смотрела на расписание, не искала автобус. Ее глаза, пустые и блестящие, как у куклы, были прикованы ко мне.
Мания преследования? Так это назвали потом врачи. Тогда же, для меня, это была простая, жестокая реальность. За мной наблюдали.
[Лист 2. Края обуглены, текст местами утрачен]
...не мог больше находиться в городе. Стены моей комнаты стали сжиматься, а в каждом окне напротив мне чудилось лицо с биноклем. Мне нужно было туда, где нет глаз. В лес.
Наш старый дачный поселок был заброшен, а за ним начинался густой хвойный массив. Лес всегда был моим убежищем. Тишина, прерываемая лишь шелестом листьев и пением птиц, казалась мне единственной правдивой музыкой. Я углубился в чащу, дыша полной грудью, впервые за неделю чувствуя, как клубок тревоги в моей груди начинает медленно разматываться.
Я шел долго, пока не наткнулся на поляну, залитую косыми лучами заходящего солнца. И вот тут я увидел их.
Сначала я принял их за странного вида жуков. Их было штук десять-пятнадцать, и они сидели на поваленном березовом стволе. Они были небольшие, с темным, почти черным хитиновым панцирем, и на их спинках... на их спинках росли длинные, тонкие стебельки. А на концах этих стебельков...
Мое сердце замерло. Я подошел ближе, медленно, на цыпочках, не веря своим глазам.
Это были не просто наросты. Это были глаза. Совершенные, человеческие глаза. С радужной оболочкой, зрачком, влажным блеском. Они были разного цвета: карие, серые, голубые. И все они, повернувшись в мою сторону, смотрели на меня.
Я застыл, охваченный леденящим ужасом. Один из «жуков» шевельнулся. Его тонкие, паучьи лапки заскребли по коре, и он, не поворачивая тела, переместился так, чтобы его стебелек-глаз продолжал быть направленным прямо на меня. Остальные последовали его примеру. Тихий, сухой шелест их движений заполнил поляну.
Это не были просто насекомые с какими-то защитными рисунками. Нет. Это были именно что глаза. Глаза на ножках. Инструменты для наблюдения.
[Лист 3. Сильно поврежден огнем, читаются отдельные фразы]
...они не нападали. Они только смотрели. Их молчаливый, бездушный взгляд был невыносимей любой угрозы... я побежал... ветки хлестали по лицу... за спиной слышался тот же сухой, отрывистый шелест... они следовали за мной... повсюду...
С того дня моя жизнь превратилась в кошмар наяву. Я видел их везде. В щели между шкафом и стеной в моей комнате — крошечный, но неумолимый глазок. На улице, сидящими на карнизе старого дома — целая группа. Они прятались в траве, заглядывали в окно с ветки дерева. Иногда мне казалось, что я слышу их тихое потрескивание — звук поворачивающихся на своих стебельках зрачков.
Я перестал спать. Как можно спать, когда знаешь, что за тобой наблюдают? Я заклеил скотчем все щели в своей комнате, занавесил окна плотной тканью, но мне чудилось, что они просачиваются из-под плинтусов, возникают из самой темноты.
Родители видели, что я схожу с ума. Они водили меня к врачам. Те прописывали успокоительное, говорили о стрессе, подростковой паранойе. Но они не понимали! Это была не паранойя! Это была объективная, чудовищная реальность. Они не видели глаз лишь потому, что глаза не хотели, чтобы их видели. Они были только для меня.
Мир, который я когда-то любил за его открытость, стал гигантской замочной скважиной, в которую за мной подглядывали.
[Лист 4. Записи психолога, дрожащий почерк]
Пациент «Л.» на очередном сеансе находится в состоянии крайней ажитации. Утверждает, что «наблюдатели» стали больше и наглее. По его словам, он больше не может скрыться даже в ванной. Постоянно оглядывается, шепчет что-то себе под нос. Лейтмотив его бреда: «Пока я их вижу, я знаю, где они. Это единственный способ их контролировать». Попытка разубедить его приводит к вспышкам агрессии. Рекомендована медикаментозная терапия и изоляция.
[Лист 5. Последняя запись, сделанная рукой пациента «Л.», чернила почти выцвели, буквы неровные]
Я нашел решение. Это так просто. Я был слеп, что не понял этого раньше.
Они наблюдают за мной, пока я на них смотрю. Пока я осознаю их присутствие, они существуют. Их реальность привязана к моему восприятию. Это как квантовая физика, только для чудовищ.
Если я перестану их видеть, они перестанут наблюдать за мной.
Сначала я пытался просто не смотреть. Отворачивался. Закрывал глаза. Но это не работало. Я знал, что они там есть. Мое знание, моя вера в их существование питали их. Мне нужно было не просто не видеть. Мне нужно было убрать саму возможность видеть.
Инструменты были в гараже. .
Это не было актом отчаяния. Это был акт освобождения. Логичный, единственно верный вывод из предложенных миром условий.
Боль была... вторичной. Явлением физическим, а значит, не имеющим значения перед лицом метафизического ужаса, который преследовал меня. Я помню хруст, влажный щелчок, и потом... тишину.
И наступила тьма. Глубокая, чистая, окончательная.
И они исчезли. Я больше не чувствовал их взглядов. Не слышал их шелеста. Лес, город, комната — все очистилось от их присутствия. Я наконец-то был один. По-настоящему один.
Я победил.
[Лист 6. Заключительная записка лечащего врача]
Пациент «Л.» был доставлен в отделение неотложной помощи с тяжелыми травматическими повреждениями глазных яблок, нанесенными самому себе. В состоянии выраженного психомоторного возбуждения постоянно повторял фразу: «Я их больше не вижу, а значит, они меня не видят». После стабилизации физического состояния переведен в закрытое отделение клиники №... с диагнозом «Острое полиморфное психотическое расстройство с выраженным бредом преследования и галлюцинаторным синдромом». Прогноз неблагоприятный. Пациент полностью уверен в адекватности и правильности своих действий, воспринимает свою слепоту как победу и освобождение. На все попытки лечения реагирует агрессивно, утверждая, что врачи «хотят снова впустить Наблюдателей».
Приписка на полях, карандашом: Самое пугающее — это не его бред. А его спокойствие. Он действительно счастлив в своей тьме.
Автор криппипасты: Александр Зайцев (Ower)