— Где была до одиннадцати? И почему рубашка не готова?
Вероника стояла в прихожей с пакетами продуктов, усталость накатывала тяжелой волной. Игорь возвышался над ней, сжимая в руках мятую сорочку как улику преступления.
День выдался адским. Две презентации клиентам, три часа в пробках, начальник требовал отчет к утру. А теперь вот это.
— Игорь, я вчера пришла в половину двенадцатого, — тихо сказала она, проходя на кухню. — Сегодня уехала в семь утра. Когда я должна была гладить?
Он прислонился к дверному косяку, разглядывая рубашку с видом эксперта.
— Не моя проблема. Женщина обязана следить за мужем. А ты только о работе думаешь.
Вероника чуть не уронила пакет с молоком. Поставила его на стол, чувствуя, как внутри растет злость.
— Моя работа половину нашего бюджета дает, — произнесла она, стараясь говорить спокойно. — Если не больше.
— Вот оно! — Игорь торжествующе поднял палец. — Только деньги в голове! А семья? А муж?
Он швырнул рубашку на стул и принялся расхаживать по кухне. Вероника молча раскладывала продукты, пытаясь не слышать его голос.
— У Васьки жена до трех работает, а дома порядок. Обед горячий, белье чистое. А ты...
Телефон зазвонил, прервав тираду. Игорь взглянул на экран, лицо просветлело.
— Мам! Представляешь, прихожу домой — ни ужина, ни рубашки чистой...
Вероника поморщилась. Каждый раз одно и то же. Стоит ему что-то не понравиться — сразу к матери за поддержкой. Взрослый мужик, а жалуется как школьник.
Но сегодня что-то пошло иначе. Лицо Игоря менялось, он бросал на жену странные взгляды.
— Как это при чем тут мой заработок? Мам, ну я же мужчина! Да, понимаю, но... Хорошо, хорошо...
Он положил трубку, уставился на Веронику будто впервые.
— Мать говорит, что я не прав, — пробормотал он растерянно. — Что если хочу домохозяйку, должен обеспечивать семью полностью. А если жена работает наравне, то и по дому делить надо.
Вероника только плечами пожала. Она твердила это пять лет подряд, но кто ее слушал?
Через неделю позвонила Валентина Петровна. Голос свекрови звучал непривычно глухо, без обычной начальственности:
— Ника, приезжай, если сможешь. Поговорить нужно.
От этого тона мороз пробежал по спине. Вероника отпросилась с работы, помчалась к свекрови.
Валентина Петровна встретила ее в домашнем халате, осунувшаяся, с темными кругами под глазами. На столе лежали медицинские бумаги.
— Садись, доченька, — тихо проговорила она. — Новости плохие. Врачи дают три месяца, может четыре.
Вероника застыла. Как три месяца? Почему? Еще на прошлой неделе свекровь выглядела здоровой!
— Да, — словно прочитав мысли, кивнула Валентина Петровна. — Онкология. Поздно нашли, метастазы повсюду. Лечить уже бесполезно.
Они просидели до вечера, разговаривая обо всем — о болезни, о страхе, о том, что осталось недосказанным. А под конец свекровь взяла Веронику за руку:
— Прости меня, Ника. За Игорька прости. Я его избаловала, все прощала, потакала. Вот и вырос таким.
С того дня жизнь превратилась в бесконечный круговорот. Утро — работа, вечер — к Валентине Петровне. Готовить, убирать, таблетки давать, уколы контролировать. Иногда оставалась ночевать, когда свекрови становилось совсем плохо.
Игорь к матери почти не приходил. Отговаривался встречами, проектами, авралом на работе. Зато дома скандалил все чаще.
— Опять ничего не готово? — встретил он ее однажды в дверях. — Мне что, на голодный желудок ложиться?
— Игорь, я у мамы была, — устало ответила Вероника. — Ей плохо сегодня, врача вызывали.
— А я что, не человек? — вскинулся он. — Мать там не одна, тетя Тома помогает. А мне кто ужин сделает?
Вероника молча ушла в ванную. Спорить не было сил. Да и смысла тоже.
А через две недели Игорь не пришел ночевать. Потом еще раз. Вероника не спрашивала — ей было все равно. А потом он заявился днем, когда она забежала домой переодеться.
— Нам надо поговорить, — с порога начал он. — Я подаю на развод.
Она даже не удивилась. Только спросила:
— Почему?
— Потому что ты не жена! — выпалил он. — Постоянно на работе или у матери. А я? Мне что, в пустой квартире сидеть? У меня теперь есть женщина, которая по-настоящему обо мне заботится!
Он говорил что-то еще про нереализованные ожидания, про разные взгляды на семью. Вероника смотрела в окно на голые деревья и думала, как странно все устроено.
Еще месяц назад мысль о разводе пугала, а сейчас внутри была только усталость и странная пустота.
— Хорошо, — просто сказала она. — Подавай.
Он замер, уставившись на нее с недоумением. Ждал слез, истерик, мольб. А она вдруг почувствовала облегчение, будто скинула тяжелый рюкзак.
— Только к твоей маме я буду ходить, — добавила Вероника. — Она ни в чем не виновата.
Игорь дернулся, отвернулся.
— Да ради бога! Мне-то что? Когда она... ну, в общем, потом. Только в квартире ничего не порть. Я в ней жить останусь.
Он вышел, хлопнув дверью. А Вероника еще долго стояла у окна, глядя на голые ветки за стеклом.
И не чувствовала ни боли, ни обиды. Только усталость и какую-то пугающую пустоту.
Три месяца пронеслись незаметно. Время измерялось перебежками между работой и квартирой Валентины Петровны. В зеркале в прихожей иногда мелькало незнакомое отражение — осунувшееся лицо, темные круги, новая морщина между бровей.
Валентина Петровна таяла на глазах. Вероника старалась не считать дни, просто приходила каждый вечер, готовила, убирала, читала вслух.
— Ника, — позвала как-то свекровь. — Сядь, поговорим.
Вероника опустилась на край кровати. Валентина Петровна смотрела долгим, серьезным взглядом.
— Спасибо тебе, доченька. За все спасибо. Вот ведь как выходит — родного сына нет, а ты...
Она закашлялась, долго не могла отдышаться. Вероника подавала воду, поддерживала за плечи.
— Да что вы, — тихо ответила она. — Как же иначе?
В дверь позвонили. Тамара Ивановна — высокая, прямая, с вечной сумкой через плечо.
— Как она? — спросила с порога.
Вероника только развела руками.
— А этот с курорта вернулся? — поджала губы Тамара Ивановна.
Вероника покачала головой. О поездке Игоря в Турцию с новой женщиной она узнала от знакомых. Внутри дрогнуло не от ревности, а от горечи. Мать умирает, а он...
Дни тянулись монотонной чередой. Вероника почти поселилась у свекрови, домой забегала только переодеться. В один из вечеров раздался стук в дверь.
Тамара Ивановна стояла на пороге с красными глазами.
— Валя умерла, — глухо произнесла она. — Час назад.
Вероника прислонилась к стене. Она знала, что этот день придет, но все равно была не готова.
— А Игорь... — начала она.
— А что Игорь? — отрезала Тамара Ивановна. — Телефон недоступен. Небось до сих пор отдыхает. Да и черт с ним!
Она протянула небольшой сверток.
— Вот, Валя просила передать. Сказала — после похорон откроешь.
Вероника машинально взяла сверток. В голове гудело, перед глазами все плыло.
— А квартира? Игорь говорил...
Тамара Ивановна усмехнулась:
— Какая квартира? Валя ее два месяца назад продала. Как только диагноз узнала. Договорилась пожить, сколько осталось.
— А это что? — кивнула Вероника на сверток.
— Дома посмотришь, — мягче сказала Тамара Ивановна. — Так Валя велела. Одна, в тишине. И прости нас, Ника.
Она ушла, оставив Веронику одну в пустой квартире со свертком в руках.
Через два дня позвонили в дверь. Игорь стоял на пороге загорелый, растерянный.
— Ник, там мама...
— Знаю, — коротко ответила она. — Похороны были вчера.
Он вздрогнул:
— Как вчера? Почему не сказали?
— Телефон для чего? — устало спросила Вероника. — Который две недели вне зоны.
Игорь переминался с ноги на ногу:
— Слушай, а ты не знаешь... Там с квартирой что?
Вероника молча покачала головой. Она знала правду, но говорить не стала. Пусть сам узнает.
— Понятно, — буркнул он. — Пойду к тете Томе спрошу.
Вероника закрыла дверь и достала сверток. Долго смотрела на него, не решаясь развернуть.
Наконец размотала бумагу. Записка. Почерк Валентины Петровны, дрожащий, неровный:
«Прости, что такого сына воспитала».
Из свертка высыпались деньги. Новые купюры, много. Очень много.
А где-то на другом конце города раздавался женский крик:
— Что значит нет квартиры? Где ты жить собрался, у меня? Нет уж, милый, проваливай! Я не для того от мужа ушла, чтобы нахлебника содержать!
Вероника этого не слышала. Она сидела у окна с купюрами в руках.
За стеклом качались голые ветки.