"Многие миллионы хозяек плачут горькими слезами и у нас в России от стремительно растущей дороговизны на предметы питания, на предметы ближайшей ежедневной необходимости. У нас этот вопрос, как большинство вопросов реальной нужды народной, считается слишком мелким".
"Работали до полной устали, до изнеможения, и так как это повторялось изо дня в день, то все были тренированы на труде как атлеты или акробаты: шутя выматывали из себя количества энергии, для нынешних лентяев прямо невероятные".
"Страшное развитие ложных и искусственных потребностей повело к тому, что деревня (у нас и заграницей) отнимает у себя необходимое, чтобы приобретать ненужное".
"Все теряют способность обслуживать себя и все приобретают потребность во множестве глупейших услуг, которые приходится дорого оплачивать".
30 августа 1911г.
Голодные бунты, разразившиеся в самых сытых странах, дополняют собой рекорд анархического расстройства, столь остро выступившего в последние годы на Западе.
Какая неожиданность! Голодный бунт в ростовщически-богатой Франции, подкармливающей золотом государственные кассы всего света!
Голодный бунт в архипромышленной и столь же богатой Бельгии, стране хотя и маленькой, но поместившейся в семье таких богачей-народов, каковы все её соседи!
Голодный бунт в поражающей ростом именно народного богатства Германии!
Голодный бунт у запевалы современной пышной цивилизации—в Англии! (*Через несколько дней после напечатания этих строк вспыхнул голодный бунт в Вене с баррикадами, погромами и несколькими сотнями раненых и убитых.,М.М.)
Тут есть над чем подумать, тем более, что многие миллионы хозяек плачут горькими слезами и у нас в России от стремительно растущей дороговизны на предметы питания, на предметы ближайшей ежедневной необходимости. У нас этот вопрос, как большинство вопросов реальной нужды народной, считается слишком мелким.
Это ведь не Босния с Герцеговиной, благодаря которым мы вели одну кровопролитную войну и чуть было не повторили недавно другую, ещё более опустошительную.
Поражающий рост цен на пищевые продукты давно угнетает и даже приводит в отчаяние бедные классы, но что же тут поделаешь? Приходится отыгрываться излюбленными средствами русских людей: сокращать потребности, недоедать, наживать себе болезни плохого питания, наконец прибегать к гениальному разрешению всех трудностей—переселению в лучший мир...
Старая «хозяйственная», патриархальная цивилизация могла бы с усмешкой взглянуть на скандальные затруднения новой, капиталистической.
Бывали, конечно, и в старину голодные годы, но лишь в виде случайных катастроф, связанных с засухами, наводнениями и т.п.
То были острые припадки оскудения пищи, нынешний же рост дороговизны указывает на хронический процесс, пока ещё зачаточный, но крайне угрожающий в будущем, уже по-видимому, недалёком.
Давно ли гр. Алексей Толстой писал: «Ты знаешь ли тот край, где всё обильем дышит?» В самом деле, без всяких преувеличений, в каждом государстве, если не сплошь, то всё же широкими пространствами тянулись благословлённые Богом, точно залитые молоком и мёдом Ханаана, обильные края.
Вспомните, что писал несколько раньше Ал. Толстого Гоголь о той же Малороссии или Шайноха о Подолии.
Богат питанием был даже великорусский центр, даже север России. Помните, около 100 лет назад описание Пушкиным северной крепостной деревни:
На влажных берегах бродящие стада,
Овины дымные и мельницы крылаты,
Везде следы довольства и труда.
Ещё многие старики помнят времена, когда скирды всевозможного хлеба стаивали в запасе по нескольку лет и часто так и сгнивали неистраченные.
И крупного, и мелкого скота, и свиней, и домашней птицы водилось великое множество, как у всякой хозяйки не переводились залежи всевозможных солений, мочений, копчений, варений, квашений и т.п.
Каждый домохозяин запасался для себя, ибо не было надежды на идола нашею времени—торговца, который обо всём позаботится и всё запасёт. Оттого пищевые продукты тогда—за исключением деликатесов—были поразительно, иной раз смехотворно дёшевы.
Чтобы получить представление об этой дешевизне, нужно сделать путешествие или в старинные мемуары, вроде удивительных «Записок Болотова», или куда-нибудь в отдалённую от железных дорог деревенскую глушь. В крайне редких и почти археологических остатках глуши вы ещё в состоянии за полтинник купить провизии на два дня.
Что случилось в мире? Почему щедрая рука Вечного начинает скупо давать хлеб насущный?
Случилось, вероятно, нарушение древнего закона, данного о хлебе: его нужно зарабатывать не иначе, как в «поте лица», т.е. с большим упорством, на которое нынешние избалованные поколения становятся всё менее способными. Ведь старинное хлебное обилье имело именно эту подкладку—напряжённый народный труд. Пусть хотя бы рабство или крепостничество, но какая-то могучая сила воспитала в старину привычку простонародья вставать очень рано, с петухами, до восхода солнца, и сразу приниматься за нелёгкий труд одинаково, зимой и летом.
Летом восходящее солнце заставало пахаря за бороздой. Зимой молотили ещё до света, с фонарями, или ехали в извоз, или каждый что-нибудь стряпал по своей части. Уже к полудню крестьянин обыкновенно до того намаивался, что после обеда приходилось спать: сон и отдых среди дня были абсолютно необходимы.
После короткого, но глубокого сна люди вскакивали и опять начинали рабочий день, длившийся до сумерек. Итого ежедневно было собственно два рабочих дня, и оба по восьми часов, а бабы ухитрялись выгадывать каким-то чудом и третий день, засиживаясь за прялками далеко за полночь.
Тогда не было идеи о «восьмичасовом рабочем дне», о «шестичасовом дне» и т.д. Работали до полной устали, до изнеможения, и так как это повторялось изо дня в день, то все были тренированы на труде как атлеты или акробаты: шутя выматывали из себя количества энергии, для нынешних лентяев прямо невероятные.
Этому способствовало и отсутствие всевозможных народных развлечений, о которых нынче так стараются. Людям приходилось поневоле искать развлечения в самом труде, причём оказывалось, что труд посильный и привычный, превратившийся в потребность, обладает развлекающими свойствами в высочайшей степени. За недостатком путей сообщения людям приходилось чаще, чем теперь, сидеть дома, т.е. работать в самой милой, развлекающей сердце обстановке: работать вместе с семьёй, похожей на вечно-деятельный, одушевлённый трудовою драмой муравейник.
Что же получалось следствием этого крайнего возбуждения народного труда? Обилие продуктов труда. Продукты были дёшевы, потому что их было много, предложение превышало спрос.
В сколько-нибудь благоустроенной деревне почти незачем было ездить на рынки, ибо всё необходимое приготовлялось дома. Отсутствие у нас городской промышленности признавалось большим злом и правительство насаждало её, сколько могло. Однако это худо было не без «добра». Недостаток городской промышленности делал фабрикаты крайне дорогими, недоступными для народа. Вследствие этого народ физически не мог составить себе и потребностей к дорогим фабрикатам.
Как все виды роскоши, фабрикация разного рода проходила где-то над головой народной. Отсутствие представления о часах, калошах, зонтиках и т.п. отнимало характер несчастия у отсутствия самих предметов. То невообразимое количество товаров, что лезет теперь в глаза и в душу крестьянина даже из деревенской лавочки, прежде не отнимало у него всех сбережений, не соблазняло его, не заставляло тащить последнюю курицу на ярмарку.
Прежде народу деньги были менее нужны, чем теперь: подобно вольным зверям, он чаще всего обходился без денег. По философскому правилу omnia mea mecum (всё своё ношу с собой - Ред.), крестьянин был богат своею бедностью потребностей; искусственное в его жизни не угнетало натурального, и не из сентенций школьных, а из личного опыта простой человек знал, что не нарушая счастья можно довольствоваться малым. Вот один из секретов старинного обилья.
Если сверх щей и каши подавался пирог, то это казалось уже праздником, а теперь, вслед за господами, и рабочий требует в трактире «пильцын и лимон». Без чаю, т.е. значит также без сахару и кренделей, даже деревня жить не может, как без ситцев и папирос. Деды довольствовались самодельной балалайкой. Отцам потребовалась «тальянка» (итальянская гармония), а нынче сколько-нибудь уважающий себя крестьянин слушает в трактире полупохабные песни уже из изобретения Эдисона.
Страшное развитие ложных и искусственных потребностей повело к тому, что деревня (у нас и заграницей) отнимает у себя необходимое, чтобы приобретать ненужное. Своё пищевое обилие народ ещё на корню распродаёт жидам и кулакам, и на вырученные гроши накупает всевозможных пустяков.
В конце концов приходится иногда за своим же хлебом, за своим же маслом, яйцами и т.п. обращаться к тем же жидам и кулакам, которые, естественно, берут огромный накладной процент.
Вот почему—в числе многих причин—так сильно дорожают пищевые продукты: народ перестал брать их у самого себя, а берёт у посредника, которому надо же нажить что-нибудь.
Посредник при этом не один, а их целая орава, оптовых и розничных, и каждый передатчик товара набавляет ему цену. Подобно промышленности и торговля считается у нас великим благом, о развитии которого хлопочут. Но не замечают того, что торговцы довольно часто перерождаются у нас в прежнюю челядь при обществе, приобретающем барский тип.
Как прежде барыня не могла поднять упавшего носового платка, а требовалось звонить для этого камеристку, казачка и т.п., так и нынче: для пустейшей вещи—купить рябчика—вы нуждаетесь не только в охотнике, который его добыл бы,—а в целой толпе скупщиков, перекупщиков, оптовиков, приказчиков, разносчиков и т.д.
Переходя из рук в руки, рябчик делается нисколько не вкуснее, но всё дороже и дороже. Старое трудовое общество делается всё менее трудовым и постепенно приобретает сверху до низу пороки аристократии. Все теряют способность обслуживать себя и все приобретают потребность во множестве глупейших услуг, которые приходится дорого оплачивать.
Главная причина растущей дороговизны—растущая лень народная, постепенное понижение энергии и потребности к труду. Трудовые классы, кричавшие: «долой аристократию!»—сами незаметно делаются аристократами в худшем смысле слова. Они перенимают изнеженность и праздность высших классов, равнодушие, а вслед за ним и презрение к труду. Великая пружина феодального воспитания разматывается и делается всё слабее.
Ещё фабричные рабочие имеют кое-какую дисциплину: гудок их будит в ранний час утра, и хочешь - не хочешь, вставай. Новое же деревенское поколение отвыкает от благодетельного обычая вставать рано, Morgenstunde hat Gold im Munde (*У раннего часа золото в устах)—это начинают забывать даже Немцы.
Прежде едва захлопает петух крыльями и прокричит свой утренний сигнал,—парень вскакивал без рассуждений,—теперь даже назойливый будильник, привезённый из города, не поднимет его молотить. Да впрочем, и молотить часто нечего. Запасы или проданы на корню вместе с соломой, или обмолочены машиной. Сказать кстати, машина (великое вообще благодеяние) тоже заставляет облениваться человека, и терять энергию. Машина—раб, только более усовершенствованный в смысле продуктивности. Завёл машину—и шабаш, хозяину почти не о чем хлопотать.
Но рабство и в этом виде вносит своё разлагающее влияние. Молотилки, жнеи, сеялки, паровые плуги и т.п. делают даже бедного крестьянина барином со всеми дурными чертами барства, т.е. прежде всего—с ленью. Молотилка даёт, конечно, огромную экономию во времени, но эту экономию часто некуда девать.
Парень поэтому зря валяется в постели, встаёт поздно, не спешит к работе, а не спеша, делает её вяло, без одушевления, без всякой радости. Сегодня не работается потому, что нечего делать: железный «раб» сработал, а завтра не будет работаться уже по отвычке.
Отвычка ведёт к отвращению и к неспособности трудиться; глядишь, вместо удвоенного рабочего дня ежедневно народ спускается на ординарный день, а там и на половинный. Пошатался утро с плугом и обезсилел, и уже после обеда ничего не хочется, кроме чаю да газеты.
Вместе с растущей в народе барственной ленью естественно понижается производительность труда. Меньшее количество времени, меньшое напряжение—и глядишь, общее число продуктов на рынке меньше: спрос становится больше—и цены растут.
В старину, в эпоху старого, так сказать, готического стиля общества, все сословия носили этот стиль: и военная знать, закованная в латы, и простой народ. Всё было подтянуто, тренировано, напряжено в каком-то порыве кверху.
Нынче входит в моду ленивый, расползающийся стиль во всём. Не одни наши крестьяне, кормильцы общества, облениваются и теряют силу в мещанском комфорте. То же замечается в странах колоссальнейшего и наиболее культурного труда, например, в Германии.
Проезжая несколько лет назад Мангейм, Мюнхен, Дрезден, Берлин с остановками в них, я поражался обилием простонародья в пивных. В будние, стало быть рабочие дни, и в рабочие часы дня, многие Немцы сидят себе за столиками и тянут кружку за кружкой.
Совершенно естественно, если народ веселится вечером, заканчивая трудовой день, но тратить драгоценные часы утра и дня на праздное чтение газет в кофейных—это признак трудовой анархии.
Если в рабочие часы будней мужчины ничего не делают, значит в их лице остановилась великая борьба за жизнь, и накопленные предками силы растрачиваются прахом.
Вслед за мужчинами охладевают к труду и рабочие женщины, общая сумма трудового вклада которых громадна.
Почему дорожает мясо, ветчина, яйца, сыр, масло? Да вот, может быть потому, что тетке Матрёне лень выпоить теленочка, как когда-то, между делом,—лень лишний раз посмотреть за поросёнком, посадить курицу на яйца, лень поухаживать за коровами.
Видя, как парни зря болтаются, «гуляют» по деревне,—за ними увязываются и девки, будущее поколение баб.
Как ленивый студент, в корне испорченный бездельной гимназией,—подрастающий работник уже не выносит из семьи самого благодетельного из наследств—привычки к труду. Понижение же труда народного есть не только понижение богатства, а прежде всего упадок сил.
В ряду многих причин голодной опасности обратите внимание на то, какое огромное количество народной энергии отвлекается на крайне сомнительные производства.
Все деревенские промыслы выходят из моды, никто не хочет быть пахарем, скотоводом, огородником,—всё это бросается на баб и подростков, а настоящая трудовая армия идёт в маляры, обойщики, полотёры, половые, лакеи, швейцары, дворники и пр. и пр.
У Помяловского один герой недурно философствует о честном народном труде, например, труде извозчика. Честный ли это труд—развозить шалопаев целую ночь по публичным домам? Честно ли обслуживать—хотя бы добросовестно—пороки общества?
Несомненно, огромный процент народной силы поглощается этим сомнительным обслуживанием, и для производства хлеба насущного не хватает ни времени, ни энергии.
Говорят: «торговцы стакнулись (*договорились), цены взвинчиваются искусственно».
Это бывает, но если бы только в этом состояла причина угрожающей дороговизны! Устранить её ничего не стоило бы.
В том-то и дело, что «цены Бог строит», но строит не чем иным, как только трудом народным, и не каким-нибудь, а совершаемым в великом напряжении, «в поте лица».