— Катя, ну что ты лицо скривила, будто уксуса выпила? Родня моя приехала! Мама! Сестра! Радоваться надо!
Екатерина медленно сняла с плиты шипящую сковороду с картошкой. Аромат жареного лука, который еще минуту назад казался ей верхом уюта, вдруг стал удушливым. Она посмотрела на мужа.
Денис стоял в прихожей, сияя, как начищенный самовар. На нем была его «парадная» шелковая рубашка цвета индиго, купленная на прошлой неделе для очередного «выступления» в ресторане «Павлин». Он поправлял манжеты, любуясь своим отражением в зеркале. Самодовольство так и сочилось из каждой его поры.
А за его лощеной спиной, в тесноте их крошечной прихожей, копошилось нечто.
— Денис, мы так не договаривались, — голос у Кати сел, стал глухим. — Ты сказал, они приедут «как-нибудь летом». Сейчас июнь, но ты не говорил, что сегодня.
— Ой, Катюша, ну какая ты мелочная! — пропел высокий, дребезжащий голос, и из-за Дениса выплыла она. Виктория Борисовна. Свекровь.
Она была женщиной крупной, рыхлой, в платье с невообразимыми тропическими цветами, которое туго обтягивало ее необъятные телеса. В руках — старая, еще советская сумка-«дипломат» из кожзама, которая, казалось, вот-вот лопнет. За ней, как тень, маячила Зоя, сестра Дениса, — тощая, вечно испуганная женщина с бегающими глазками. А за подол Зои цеплялись двое: мальчик лет восьми и девочка лет шести.
— Мамочка, как доехали? — Денис бросился к матери, отодвинув жену плечом.
Виктория Борисовна тут же картинно прижала руку к сердцу, другой вцепляясь в локоть сына.
— Ох, Дениска, сыночек, еле-еле! Поезд душный, в плацкарте этим… ну, как их… мигрантам, что ли, билеты продали. Дышать нечем было! Зоечка всю ночь не спала, деток караулила.
Катя молча смотрела, как прихожая, еще пять минут назад бывшая частью ее квартиры, превращается в филиал Курского вокзала. На ее бежевый коврик, который она выбивала только вчера, уже летели комья грязи с тяжелых ботинок. Дети, вырвавшись от матери, тут же с гиканьем рванули вглубь квартиры.
— А это что у вас? Кися!
Катина шотландская вислоухая кошка Муся, обычно невозмутимая, как Будда, пулей вылетела из гостиной и забилась под кухонный гарнитур, сверкая оттуда испуганными желтыми глазами.
— Никитка, Маша, не трогайте! — вяло крикнула Зоя, даже не пытаясь их остановить.
Никитка уже вовсю дергал Мусю за хвост, пытаясь вытащить ее из-под шкафа.
— Денис! — Катя повысила голос, переходя на свой профессиональный, «воспитательский» тон, который обычно действовал на самых буйных воспитанников. — Убери детей от кошки!
— Кать, ну ты чего, — Денис лениво обернулся. — Дети просто играют. Мама, Зоя, проходите в зал, располагайтесь. Катюша, накрывай на стол! Родня с дороги голодная!
Катя сжала кулаки. «Располагайтесь». В их трехкомнатной квартире. Одна комната — их с Денисом спальня. Вторая — комната их сына Антона, который, на счастье (или теперь уже на беду?), уехал на всё лето к Катиной матери в деревню. Третья — гостиная, она же «зал». Проходная.
Именно в эту проходную гостиную Виктория Борисовна и Зоя, не разуваясь, уже волокли свои необъятные клетчатые баулы.
— Мы тут, на диванчике, — щебетала свекровь, оглядывая Катину скромную, но идеально чистую гостиную. — А Зоечка с детками в комнате Антошки. Им там просторнее будет. Дениска сказал, он же все равно у твоей мамы.
Катя почувствовала, как внутри у нее всё похолодело. Они всё решили. Без нее. Ее трехкомнатная квартира, ее крепость, только что превратилась в тюрьму.
Первые три дня были адом, который почему-то назывался «гостеприимством».
Катя вставала в шесть утра, чтобы успеть в душ. Если она медлила хоть десять минут, ванная комната оккупировалась. После Зои и ее выводка там стояла настоящая баня, зеркало было заляпано зубной пастой, а на полу плавали грязные лужи. Катин махровый халат, который она неосторожно оставила на крючке, вечно оказывался сброшенным на мокрый пол.
Кухня превратилась в поле битвы. Виктория Борисовна, эта энергетическая пиявка, садилась на Катин любимый табурет у окна и начинала «помогать».
— Катюша, а что это у тебя суп такой жидкий? Мужику, Дениске-то, ему ж мясо надо! Он у тебя артист, ему силы нужны. А ты его водой одной поешь.
Катя молча добавляла в борщ еще ложку сметаны.
— И полы у тебя не блестят. Вот я в свое время… У меня в доме пылинки не было! А ты, видать, не успеваешь? Ну да, работаешь же… Воспитатель. — Свекровь произносила это слово с таким нескрываемым пренебрежением, будто речь шла о чистке уличных туалетов. — Работа непыльная, конечно. С детками поиграла, сказочку почитала — и домой. Не то что наш Дениска, всю ночь на ногах, для людей поет, душу рвет!
Катя стискивала зубы. Она знала, как Денис «рвет душу». Он возвращался в три часа ночи, пахнущий дорогим парфюмом, ресторанной едой и чужим женским алкоголем. Бросал свою шелковую рубашку на стул (Катя, постирай!) и заваливался спать до обеда. А она, отработав свою «непыльную» смену с двадцатью пятью орущими трехлетками, бежала домой, чтобы приготовить ужин для «артиста» и его ненасытной родни.
Денис же был в своей стихии. Он обожал быть центром внимания. Он выходил к завтраку (который для него был обедом) в новом халате, и свекровь тут же всплескивала руками: «Ах, какой цвет! Сынок, ты у меня как Аполлон!»
Он садился во главе стола и вещал. О том, как его «ценит публика», как ему аплодировал «один очень важный человек из мэрии», и как он скоро «пробьется» на большую сцену. Зоя и Виктория Борисовна смотрели на него с обожанием, глотая каждое слово вместе с Катиными котлетами.
Но настоящим кошмаром были дети. Никитка и Маша.
Катя, профессиональный педагог с пятнадцатилетним стажем, впервые в жизни столкнулась с существами, на которых не действовало ничего. Ни просьбы, ни уговоры, ни строгий тон. Они были порождением хаоса.
В первый же день они разбили ее любимую фиалку, пытаясь «полить» ее остатками компота.
На второй день Катя обнаружила Никитку в своей спальне. Он открыл шкаф и рылся в ее вещах.
— Ты что здесь делаешь? — Катя замерла на пороге.
Мальчик, ничуть не смутившись, вытащил ее кружевное белье.
— А это что? Лифчик? Ха-ха!
— Положи на место. И выйди, — приказала Катя ледяным голосом.
— А чего? Мне дядя Денис сказал, тут можно играть.
Вечером она сказала об этом мужу.
— Денис, твои племянники лазят по моим шкафам. Пожалуйста, поговори с Зоей.
Денис, который как раз примерял перед зеркалом новый галстук, фыркнул.
— Кать, ну не будь занудой. Что он там у тебя не видел? Ребенок любопытный. Ты же педагог, найди к нему подход!
— Мой «подход» — это личные границы, — отрезала Катя. — И в моей спальне им делать нечего.
— Ой, всё, не начинай, — отмахнулся он, и ушел «рвать душу» в «Павлин».
На третий день они добрались до Муси.
Кошка, наученная горьким опытом, жила теперь исключительно на антресолях, спускаясь поесть только глубокой ночью, когда «захватчики» спали. Но Маша, тихая и подленькая, выследила ее.
Катя вернулась с работы, неся в авоське свежий творог для сырников, которые так «заказала» на завтрак Виктория Борисовна. В квартире стояла подозрительная тишина. И вдруг из ванной донесся глухой, отчаянный вой.
Катя бросила сумки и рванула в ванную.
Дверь была не заперта на шпингалет.
Никитка и Маша сидели на бортике ванны, наполненной водой. А в воде, обезумев от ужаса, барахталась Муся. Они держали ее за лапы и пытались «искупать», хохоча во все горло. Шерсть свалялась, кошка хрипела, захлебываясь.
— ВОН ОТСЮДА! ОБА!
Катя не кричала, она рявкнула. Так, что дети отшатнулись. Она выхватила кошку из воды, заворачивая в полотенце. Муся дрожала всем телом и вцепилась ей в плечо когтями, но Катя даже не почувствовала боли.
Она вынесла кошку в комнату, закутала в свой старый свитер и посадила на батарею. Только тогда она вернулась на кухню.
Там, попивая чаек с Катиным же малиновым вареньем, сидела вся троица: Денис (сегодня у него был «выходной»), Зоя и Виктория Борисовна.
— О, Катюша, вернулась? — пропела свекровь. — А мы тут чаевничаем. А ты чего такая мокрая?
— Ваши дети, — Катя встала в дверях, — только что топили мою кошку в ванной.
Зоя всплеснула руками.
— Ой, да что ты говоришь! Дети просто играли! Никитка, Маша, вы кису обидели?
Дети, уже прибежавшие на кухню, спрятались за ее юбку и хихикали.
— Они ее не «обидели», — чеканила Катя. — Они ее топили. Это животное, оно могло погибнуть.
— Ну, Кать, перестань, — вмешался Денис, намазывая масло на булку. — Не погибла же. Что ты драму устраиваешь? Подумаешь, кошка. Ты лучше к столу садись, варенье в этом году удалось.
— Да-да, Катюша, — подхватила Виктория Борисовна, внимательно разглядывая ее. — Ты что-то бледная. Тебе отдохнуть надо. А то работаешь, нервничаешь. На детей срываешься. Педагог, а так реагируешь…
Она смотрела на Катю своими водянистыми глазами, и в них плескалось откровенное торжество. Она пила ее энергию, наслаждалась ее бешенством.
И в этот момент в Кате что-то щелкнуло. Тот самый тумблер, который она столько лет держала в режиме «терпения», «понимания» и «рассудительности». Он выключился.
Она молча прошла к холодильнику. Достала трехлитровую кастрюлю с борщом, который варила утром. Достала сковороду с котлетами. Взяла банку с вареньем со стола.
— Катя, ты что? — Денис удивленно поднял бровь.
Катя подошла к мусорному ведру и одним движением вывалила в него и борщ, и котлеты. А следом вылила остатки варенья.
На кухне воцарилась мертвая тишина. Было слышно только, как капает вода в раковине.
— Ты… ты что творишь, ирод?! — первой опомнилась свекровь. — Продукты переводишь?!
— Я не ирод, Виктория Борисовна, — Катя говорила тихо, но ее голос звенел, как натянутая струна. — Я — хозяйка в этом доме.
Она повернулась к ним. Денис смотрел на нее во все глаза, его лицо вытянулось. Зоя приоткрыла рот.
— Так вот, дорогие гости. Я смотрю, вы немного перепутали. Вы приехали не в гости. Вы приехали в бесплатный пансионат «Все включено». Только вы забыли, что персонал здесь в моем лице. И персонал устал.
Она посмотрела на Зою.
— Твои дети — невоспитанные дикари. Они лазят по моим шкафам, ломают мои вещи и мучают мое животное. Ты — их мать, и ты за них отвечаешь.
Она перевела взгляд на свекровь.
— Вы, Виктория Борисовна, очень любопытны. Но свой нос лучше держать в своей тарелке. А не в моей кастрюле и не в моей личной жизни.
А потом она посмотрела на мужа.
— А ты, Денис… Ты, кажется, забыл, кто твоя жена, а кто — массовка для твоего вечного спектакля.
Катя взяла со стола свой телефон и ключи.
— Я напомню вам всем. Это — не гостиница. И не зоопарк. Это — моя квартира. И пока я не вернусь, чтобы здесь была идеальная тишина. И чтобы кошка была накормлена. Вы меня поняли?
Она не стала ждать ответа. Она просто развернулась и вышла, громко хлопнув входной дверью.
Тишина в квартире стояла еще с минуту.
— Она… она… — прошипела Виктория Борисовна, хватаясь за сердце. — Она нас выгоняет! Денис! Ты слышал, что сказала твоя мегера?!
Денис сидел багровый. Его самолюбие, его эго, его «аполлоновский» статус — всё это только что растоптали и вывалили в мусорное ведро вместе с борщом.
— Ничего, мама, — процедил он сквозь зубы. — Ничего. Она у меня еще попляшет…
Продолжение истории здесь >>>