— Больше ни рубля на твой мобильный не положу! — крикнула Людмила из кухни. — А домашний телефон с проводами выброшу!
— Люда, что ты кричишь? — отозвался Борис Степанович. — Я же не слышу!
— Лучше бы ты в трубке ничего не слышал, — проворчала она, направляясь в комнату.
Борис сидел в своём кресле перед телевизором, костыли примостились рядом. Седые волосы всклокочены, майка застирана до дыр. В руках мобильный телефон.
— Так что ты кричала? — нахмурился он.
— Оставь телефоны в покое! Вот телевизор, с ним и разговаривай!
Людмила выхватила трубку радиотелефона и вытащила из кармана его рубашки мобильный.
— Мне звонить должны! — Борис протянул руки.
Она вложила ему в ладонь пульт от телевизора:
— На, кнопки нажимай!
— Люда, ты далеко не уходи, — он даже не взглянул на неё. — Сестры скоро придут, надо на стол накрыть.
Она замерла. Опустила руки. Опять? Снова эти посиделки?
— Что им поставить? Я на нас двоих готовила!
— Посмотри в холодильнике! — махнул он рукой к кухне.
— Там пусто! Мне на нас двоих и покупать хватает!
— Тогда картошку свари, консервы есть рыбные, из морозилки что-нибудь достань, — командовал Борис, не отрываясь от экрана.
Людмила глубоко вдохнула. Ей шестьдесят пять. Она сорок лет отработала учителем начальных классов. Дети выросли, разъехались. Осталась она одна с этим человеком, который видит в ней только прислугу.
— Если ты такой умный, иди готовь сам!
— Люда, как же я пойду? — Борис указал на костыли. — У меня ноги не ходят!
— До кухни дойдёшь. А у меня сил нет на твоих гостей готовить!
Борис всхлипнул. Глаза покраснели мгновенно, как по команде. За сорок пять лет брака Людмила научилась распознавать эти театральные номера.
— Не любишь ты меня! Сорок пять лет жена, а так и не полюбила!
— Вот именно! — Людмила стиснула зубы. — Мне не двадцать, Борь. Мне шестьдесят пять. А стояние у плиты к любви отношения не имеет!
— Хоть сестры придут! Хоть они меня пожалеют! — взвыл он.
— Прекрати спектакль! У тебя эти радости каждую неделю! По два раза! Ты бы меня хоть пожалел!
Борис вытер несуществующие слезы тыльной стороной ладони.
— А что тебя жалеть? Ты всю жизнь на моей шее висела! Вот она, жены благодарность!
Людмила молча отвернулась к окну.
— Я всю жизнь в школе проработала, — её голос стал ровным, почти безразличным. — Когда ты на пенсию вышел по выслуге, я ещё пятнадцать лет трудилась.
— Что это ты мне указываешь? Я дома не сидел! В охрану пошёл!
— На три месяца, пока спину не застудил, — кивнула она. — Смотри телевизор, Боря.
— Но сестры придут! Приготовь хоть что-нибудь!
Людмила посмотрела на него долгим взглядом. Этот мужчина когда-то казался ей опорой. Высокий, подтянутый, в форме конвойного милиционера. Все девчонки засматривались. А родители говорили: надёжный, при погонах, в город собирается.
Был ещё один парень. Тихий, с книжками. Он потом в столицу уехал, карьеру сделал. Людмила иногда думала о нём. Не с сожалением, а с любопытством: как бы всё сложилось?
Но она выбрала Бориса. Точнее, выбор за неё сделали. В деревне так было принято.
Первые годы он был весёлым. Компанейским. Любил застолья, истории рассказывал из конвойных поездок. Народ его любил за это. Семьёй интересовался ровно настолько, чтобы не забывали.
С детьми так же. Придёт, покричит, распоряжения раздаст, а сам по своим делам. Дочка Ольга рано поняла систему и при первой возможности вышла замуж, уехала. Сын Антон был честнее – относился к отцу без показухи.
Людмила помнила тот вечер, когда Антон вернулся домой поздно ночью. Борис заявился под утро, выпивший, довольный.
— Не устал, пап? — спросил сын.
— Немного. Сейчас быстро спать, завтра на службу!
— То-то я смотрю, выгулянный ты, — Антон помахал ладонью перед его лицом. — В зале ложись, мать своими ароматами не трави!
— Что ты понимаешь? Женись сначала, детей роди, а потом отцу указывай!
— Тебе указывай, не указывай, — сын махнул рукой. — Ты только своё мнение слушаешь!
Пока Борис был здоров, он не сильно надоедал. А когда на пенсию вышел, старые травмы дали о себе знать. Упал он в две тысячи двенадцатом. На даче у приятеля крышу перекрывали. Выпили. Приятель на крышу не полез, а Борису море по колено было. Упал он прямо на снятый шифер.
Как выжил? Одному Богу известно. Перелом позвоночника, трещины в бедренных суставах. Спину подлатали, а суставы с годами только хуже стали. Сначала трость появилась, потом костыль. Теперь без двух и шагу не сделать.
Мир Бориса сжался до размеров дома и пятидесяти метров вокруг. А характер стал невыносимым.
Антон женился на Веронике. Девушка была прямой, резкой. Конфликты со свёкром начались сразу.
— Послушай, что взрослый человек говорит! — наседал Борис.
— Зачем мне глупости слушать? — отвечала Вероника. — Я вам не жена, любить не обязана!
— Ты в моём доме!
— Дом свекрови принадлежит! А вы на примака согласились, так кричать нечего!
Он доводил её до бешенства, а потом, довольный, возвращался к телевизору. С внуками вообще доругался – те смотрели сквозь него, будто пустое место.
Вероника давила на Антона: брать ипотеку, съезжать. Долго сын сопротивлялся. Дом большой, ремонт свежий, зачем платить банку? Решился, когда заболел с температурой, а Борис с гостями в зале тосты поднимал, пока сыну скорую вызывали.
В две тысячи двадцать втором Антон с семьёй съехал.
Остались Людмила с Борисом вдвоём. Но поток гостей не прекратился. Борис скучал по обществу. Раз сам выбраться не мог, приглашал всех подряд. Сестёр, бывших коллег, учеников, как он называл молодых милиционеров-стажёров.
Однажды на лавочке у калитки сидел, пока Антон баню топил. Мимо сосед шёл, полупьяный. Борис его в баню позвал. Тот пришёл. Людмила с Вероникой обошлись душем, а соседа еле выпроводили.
Бориса не волновало, согласны ли домашние принимать гостей. Он просто ставил перед фактом. Дети перестали приезжать. А Людмила варила, жарила, накрывала на стол.
Возраст и бесконечные праздники вымотали её настолько, что внутри осталась пустота.
— Картошку поставила, консервы на столе, — сказала Людмила, вернувшись в комнату. На ней была куртка.
— Ты куда? В магазин? — Борис оживился. — Правильно! Сестры придут, а поставить нечего! Только быстрее давай!
— Начинайте без меня, — бросила она, пряча в карман пакет с документами.
— Что значит «без меня»?
— Консервы открой сам. За картошкой присмотри.
— Быстрее возвращайся! — прикрикнул он. — И бутылку возьми!
Людмила не ответила. Она вышла из дома, достала телефон и позвонила Ольге.
— Дочь, пришли за мной мужа. Я к вам приеду.
— Мам, что случилось?
— Просто приеду. Только документы беру.
Через полчаса зять подъехал на машине. Людмила села на переднее сиденье. Оглянулась на дом. Сорок пять лет она здесь прожила. Растила детей, мыла, убирала, готовила. Терпела.
— Не думала, что из собственного дома придётся бежать, — призналась она Ольге, когда приехала.
Дочь обняла её, усадила на диван, налила чай.
— Мам, ты, может, не замечала, но папа всегда любил только себя. Все остальные были фоном. Теперь пусть сам разбирается. А ты поживёшь спокойно.
Людмила сидела с чашкой в руках и смотрела в окно. На душе было пусто и страшно. Но впервые за много лет она чувствовала: наконец-то может дышать.
В кармане завибрировал телефон. Борис. Людмила отклонила вызов. Потом ещё один. И ещё. Она выключила звук.
Завтра она подумает, что делать дальше. Разговаривать с ним или нет. Возвращаться или подавать на развод. Но сегодня – просто тишина. Никаких гостей, никаких требований. Просто она и чашка тёплого чая.
Ольга села рядом.
— Мам, тебе здесь нравится?
— Не знаю пока. Но лучше, чем там.
— У меня две комнаты свободных. Располагайся.
Людмила кивнула. В груди появилось что-то новое. Не радость. Не облегчение. Просто маленькая, робкая надежда, что жизнь ещё не закончена.
Телефон снова завибрировал. На этот раз звонил Антон.
— Алло?
— Мам, ты где? Папа звонит, говорит, ты ушла!
— У Ольги я.
— Что случилось?
Людмила замолчала. Как объяснить сыну, что случилось не сегодня? Что всё случилось давным-давно, просто она только сейчас это поняла?
— Устала я, Антон. Очень устала.
— Мам, но он же один там! С костылями!
— Он не один. У него сёстры пришли. Гости. Общество. То, что ему нужно.
— Но кто ему готовить будет?
— Консервы есть, картошка варится. Справится.
— Мам, ну это же несерьёзно! Ты из-за гостей обиделась?
Людмила вдохнула. Хотелось кричать: да не из-за гостей! Из-за того, что меня сорок пять лет не видели! Не слышали!
Но она просто сказала:
— Антон, я не вернусь. Во всяком случае, не скоро. Скажи отцу, пусть учится жить сам.
Сын замолчал. Потом тихо:
— Хорошо, мам. Отдыхай.
Людмила положила телефон на стол. Ольга молча взяла её руку.
— Правильно сделала, мама.
— Не знаю, — честно ответила Людмила. — Но по-другому уже не могла.
Она посмотрела на свои руки. Они дрожали. От страха, от облегчения, от неизвестности. Впереди пустота. Но эта пустота была её собственной. Никто не требовал, не командовал, не жалел себя за её счёт.
— Знаешь, Оль, я даже не помню, когда последний раз сама решала, что мне делать.
— Теперь будешь решать, — дочь крепче сжала её ладонь.
Людмила кивнула. За окном сгущались сумерки. Телефон лежал на столе, выключенный. Дом Ольги был тихим и спокойным.