В детстве я была уверена: у меня есть врождённый дефект.
Не кривая улыбка, не веснушки, не даже страх темноты.
Нет.
Мой личный ад звался — буква „Р“.
Если вы не картавите — поздравляю, вы родились в правильной вселенной.
А я — в той, где слово «река» звучало как «лека», «радуга» — как «ладуга», а «революция» — как нечто, что лучше вообще не произносить вслух, если не хочешь, чтобы над тобой смеялись до икоты.
Школа: где каждое «прочитай вслух» — это мини-апокалипсис
В начальной школе я стала мастером уклонения.
Не в смысле «прогуливала уроки» (хотя иногда мечтала), а в смысле лингвистической акробатики.
Если в предложении было «р», я либо заменяла его на «л» (тихо, будто шепчу заклинание), либо вообще пропускала слово.
«Сегодня мы пойдём к… эээ… воде» — вместо «к реке».
«Это очень… яркое… явление» — вместо «радужное».
Учителя смотрели с жалостью.
Одноклассники — с любопытством:
— Ты что, из Парижа?
— Нет… из Подмосковья.
— А почему говоришь как Матильда из «1+1»?
(Спасибо, кстати, французскому кино. Оно дало мне хоть какое-то оправдание.)
Но внутри я чувствовала себя не «мило», а ущербно. Потому что в мире, где «правильно говорить» = «быть достойным», я была автоматически в минусе.
Я не мечтала стать актрисой — я мечтала просто не краснеть, когда меня вызывали к доске.
Подростковый возраст: когда картавость = социальная смерть
В 14 лет я поняла: голос — это часть имиджа.
И мой имидж — «та самая девочка, которая не может сказать „трава“ без того, чтобы не превратить это в „тлава“».
На уроках английского я выбирала слова без «r» — даже если это делало мою речь похожей на робота с батарейками на исходе.
На вечеринках молчала, пока не напьюсь (шучу… почти).
А на первом свидании в 19 лет, когда парень спросил: «Ты откуда?», я чуть не сказала «из Франции» — просто чтобы оправдать своё «пхаво».
(Кстати, однажды я действительно попробовала говорить с французским акцентом.
Результат: меня попросили заказать вино в ресторане.
Я не справилась. Ни с вином, ни с акцентом.
Университет: где я научилась говорить… но не себя
В вузе всё стало серьёзнее.
Презентации. Дебаты. Защиты проектов.
Я тренировалась перед зеркалом, ставила палец под язык, как в логопедии в 7 лет, и шептала: «Р-р-р-рыба, р-р-р-река, р-р-р-революция…»
Звучало как заклинание для вызова демона.
Демон так и не явился. Зато пришёл страх.
Однажды на защите диплома я запнулась на слове «стратегия развития».
Сказала что-то вроде «стлатегия лазвития».
В аудитории повисла тишина.
Я почувствовала, как по спине бежит холодный пот.
А потом… профессор улыбнулся и сказал:
«Интересный подход. Давайте подробнее про „лазвитие“».
Он, конечно, пошутил.
Но я вышла оттуда с красным дипломом — и всё ещё с чувством, что мой голос — это баг, а не фича.
А потом мне стукнуло 28…
И однажды, на встрече с клиентом, я сказала:
«Мы запустим революционную кампанию».
И — о чудо! — вышло не «леволюционную», а почти нормально.
Но даже если бы вышло «леволюционную» — я бы не сжалась.
Потому что в этот момент я вдруг поняла: меня никто не осуждал — кроме меня самой.
Клиент не ушёл.
Коллеги не засмеялись.
Муж (да, у меня есть муж, и он в курсе про мою «французскую фазу») даже сказал:
«Ты когда картавишь — звучишь как героиня сериала. Очень харизматично».
Харизматично.
Не «жалко». Не «странно». А харизматично.
Сегодня я не «борюсь» с картавостью. Я сотрудничаю с ней.
Я больше не заменяю «р» на «л».
Я не избегаю слов.
Я не шепчу.
Я говорю — громко, чётко, с лёгким «ррр», которое теперь звучит не как ошибка, а как подпись.
И знаете, что самое забавное?
Люди начали запоминать мой голос.
На подкастах мне пишут: «Ты такая тёплая, у тебя такой особенный тембр!»
На конференциях после выступлений подходят: «Вы — единственная, чьи слова я услышал до конца».
Оказывается, мир не требует идеального дикторского голоса.
Он требует искренности.
А искренность — она не картавит и не картавит. Она просто есть.
Так что, если вы тоже всю жизнь прятали какую-то «неправильную» часть себя…
Букву. Акцент. Шрам. Смех, который «слишком громкий».
Знайте:
Ваша особенность — не помеха. Это ваш суперкостюм.
Просто вы ещё не научились его носить с гордостью.
А я?
Я теперь говорю «революция» — медленно, с расстановкой, с лёгким вызовом.
Пусть звучит как «леволюция».
Зато это — моя леволюция.
И в ней — вся моя сила.