___ Черно-белый свет в кадре словно придавил их к кирпичной стене. Шершавой и неподкупной. Девочка впереди. Её подошвы явно все в трещинах и точно в дорожной пыли. Эти босые ноги знали многое: и мягкость молодой травы, и жесткость просёлков, холод утренней росы, грязь, тепло нагретых солнцем камней. Платок, туго завязанный под самым подбородком по-старушечьи, скрывал детские косы. Волосы девчонки из бедности или сиротства рано прятали, готовя к тяжкой доле. Платьице светлое, в темный горошек – редкая пестрота, возможно, последний отголосок материнской заботы или знак подаяния от барыни-благодетельницы. Обычно в деревне носили однотонное, домотканое. В сжатых кулачках не игрушка. Узелок с горстью зрелых ягод, краюхой черствого хлеба, медным грошом – все это могло там быть. Дневная добыча, цена их шагов.
___ Она не просто вела его, она видела за двоих. Каждый камень, лужу, злую собаку, презрительный взгляд прохожего... всё это ложилось огромной ответственностью на её тонкие плечи. Быть «глазками» слепого тяжкий труд малого существа, от рассвета до темноты, в любую погоду, за миску щей и угол за печкой в чужой избе. И то, если повезет.
___ Старик – сама слепота и немота. Высокая, темная шапка, вроде скуфьи или татарки. Этот головной убор не для тепла, а знак, метка нищего-странника, чтобы издалека видно было. Борода, густая, седая, как мох на старом пне – не просто волосы, а свидетельство прожитых лет, а может, и напускное благочестие, чтобы жалостливее казаться подающим. Одежда темная, ветхая, слипшаяся в одно целое с вечной грязью дорог. Через плечо котомка, непременная «сума странника». В ней весь его мир: берестяной туесок с солью, луковица, заветные крохи, а то и дощечка с зарубками – календарь для того, кто не видит солнца.
___ Правая рука мертвой хваткой впилась в трость. Эта палка продолжение руки, щуп, зонд в темноте. По её дрожанию, по звуку удара о землю он читал дорогу: где камень, где яма, где мягкий песок у порога. Старик не просто стоял, он вслушивался в мир. Шарканье ног девочки, её сдержанное дыхание, гул голосов из окна, скрип тележного колеса – вот азбука его вселенной. Слепота в деревне после 40 лет была почти приговором: не пахать, не сеять, не косить. Оставалось одно: нищенство, тяжкое, унизительное, зависящее от подачки и шажков ребенка. Дети-поводыри, часто сироты или из самых бедных семей, были единственной нитью, связывающей слепца с миром, его ногами и руками в этом вечном мраке.
___ За спинами не просто стена. Кирпич уже выщербленный, окно с пустой чернотой... задворки постоялого двора или казённого здания?! Места, где могли подать, а могли и прогнать. Колесо телеги тут олицетворение пути, который для них бесконечен, от села к селу, от церковной паперти к базарной площади. ЕГО мир сузился до звука ЕЁ босых ног перед ним, до шепота: «Дядя, подайте сиротам…», до звона монеты, падающей в деревянную чашку, если она была.
__ Внизу фотокарточки белые буквы, как приговор: «Русские типы. Слепой с проводницей.» И для чужих, холодных глаз: «Types russes. Mendiant-aveugle.» «Нищий-слепой» – так видел их приезжий фотограф.
___ Но для русской деревни это была не экзотика, а горькая обыденность, часть ландшафта нищеты и выживания. Их связь была крепче родства. Он – её забота, её скудный хлеб; она – его зрение, его движение, его надежда не сгинуть в канаве. В этом союзе немощи и ранней ответственности, в этих босых ногах девочки и белом пятне бороды старика и жила жестокая правда «русского типа», застывшая на века в солях серебра.
___ Они шли, день за днем, по пыльным проселкам империи. Слепой и зрячая, старик и дитя, связанные одной веревкой нужды. Туда, где милостыня не подачка, а плата за детство, которое кончилось с первыми мозолями на босых ступнях...
- автор неизвестен