"Силы России... вполне достаточны для защиты порядка,—однако при коренном условии, чтобы эти силы были использованы".
"Как только решено было серьёзно ловить государственных злодеев и казнить их, то сейчас же обнаружилось, что это вовсе не так трудно".
"Удар по революции, подобно выстрелу на болоте, сразу очистил Россию от революционной дичи. Целые стаи бунтарей брызнули влево, в Париж, в Женеву, в Цюрих и пр.,—другие стаи принуждены были откочевать в Сибирь. Благодаря очень нехитрой операции такой очистки, сложилось спокойное царствование императора Александра III".
"Бюрократия страшилась гласности не заведомо враждебной и революционной, а дружественной, говорившей от лица истории и народа".
11 августа 1911г.
На Россию движутся две преступные волны—с Запада и Востока. Едут в большом количестве политические эмигранты и агитаторы из-за границы. Ещё в большем числе возвращаются отбывшие сроки ссылки политические агитаторы из Сибири. Ввиду этого следует ждать в России нового в недалёком будущем подъёма революционного брожения и, может быть, тех же эффектных мятежей, которые обошли последние годы чуть не все европейские столицы.
Революционный процесс на Западе в отношении нашего играет роль магнитной индукции. Очевидно, ни русское правительство, ни общество русское не могут бороться с этими вредными явлением вне своих границ. Пусть Европа справляется, как знает, с надвигающеюся анархией,—на России лежит долг самосохранения и борьбы с той анархией, которая внутри нас. Здесь силы России не только существенны, но и вполне достаточны для защиты порядка,—однако при коренном условии, чтобы эти силы были использованы. Если слон погибает от заразной болезни, то это не потому, что он слабее каждого из микробов, его гложущих, или слабее всех их, взятых вместе, но только потому, что исполинские его силы остаются не приложенными к борьбе.
Как было сообщено в «Новом Времени», в Париже недавно состоялась «конференция» социал-революционеров. Она была созвана для объединения заграничных революционных групп в один «коллектив» с целью более успешного воздействия на революционные организации внутри России. Собралось на конференцию около 30 человек представителей русской революции из Парижа, Лондона, Женевы. Брюсселя, Лозанны, Мюнхена и пр. Были делегаты и из России. Прочитан был ряд докладов, отмечавших подъём революционной деятельности в России, благодаря усилившейся пропаганде эмигрантов, вернувшихся нелегально в Россию. Один из докладчиков с русского юга удостоверил, что революционная работа идёт в России повсюду, во всех отраслях,—и везде есть хотя небольшие, но хорошо организованные группы и в городах, и в уездах. Докладчик настойчиво рекомендовал политическим эмигрантам возвратиться в Россию и принять участие в революционной пропаганде, для которой будто бы уже «подготовлена благодарная почва». Относительно роли социал-революционеров на выборах в четвёртую Г. Думу большинство конференции высказалось за участие в этих выборах.
Одновременно с съездом социал-революционеров в Париже состоялась, по слухам, и конференция социал-демократов. Она созвана была с той же целью—усиления революционной деятельности в России, а также с целью объединения «большевиков» и «меньшевиков».
Людям, помнящим начало прошлого десятилетия, все эти конференции напоминают революционные съезды 1904 г. Проповедь восстания ещё раз набрасывает на Россию сеть «заводских организаций» в городах и «крестьянских братств» в деревне. По-видимому, тактику бунта решено несколько изменить; аграрный террор, т.е. погром усадеб, захват земель, потравы и пр. решено оставить на втором лишь плане, главная же энергия будет направлена на городской рабочий пролетариат. Особенное внимание будет обращено на столицы ввиду того, что наиболее успешные после 1905 года революции сделаны столичными войсками и чернью,—именно в Константинополе и Лиссабоне. Одобрен вопрос и о дальнейших революционных экспроприациях, т.е. о вооружённых грабежах на пополнение революционной кассы.
«Вопрос об экспроприациях,—пишут революционеры,—выдвинут жизнью в столь неумолимо-ясном виде, что не существует на него двух ответов. Мы решительно утверждаем, что ни одна социал-революционная партия или организация не может существовать и работать, не пользуясь плодами экспроприаций. Зная и понимая это, мы являемся противниками замалчивания тех явлений, которые выдвинуты самою жизнью. Мы считаем очень нежелательным, чтобы партия, пользующаяся плодами экспроприаций, в то же время громогласно заявляла, что она к экспроприациям не причастна».
Это заявление сбрасывает последний фиговый листок, которым прикрывались социал-демократы, столь громко осуждавшие на своих съездах экспроприации. Отныне революция уже не на деле только, а и на словах, в самой теории своей, сливается с простым разбойничеством.
Снимают с нищего суму и успокаиваются заявлением, что это, мол, явление, выдвинутое самой жизнью. Коротко и просто!
В стройной программе организации в России бунта особенное внимание обращено на подготовку агитаторов и «боевиков». Предположены особые курсы для первых с преподаванием истории социализма, конституционного права, идеологии социализма и т.п. «Боевиков» же будут обучать тактике, фортификации, военной географии, обращению с оружием (браунинг, маузер, русская солдатская винтовка) и с взрывчатыми веществами. Особенно планомерная в этом отношении работа идёт в польской революционной партии, с Варшавою в центре. Читатели, вероятно, не забыли зимние съезды русских революционеров в Финляндии и огромные суммы, получавшиеся, если верить газетам, петербургскими жидо-кадетскими редакциями из Гельсингфорса. Совсем было сошедшая на нет еврейская революционная организация «бунда» собрала тоже свою конференцию в Вене. Теперь и эта организация, по слухам, восстановляется, готовясь к новому выступлению.
Такова тяга русской революции с Запада. Что касается Востока, то из Сибири пишут, что движение политических ссыльных через Челябинск ныне настолько сильное, что к концу навигации в Сибири останется только половина агитаторов, отправленных туда после смуты. Одних сельских учителей, если верить кадетским заявлениям в Г. Думе, сослано было больше 20 тысяч. Оканчивают (и многие уже окончили) свой срок тюремного заключения те деревенские социал-хулиганы, что были пойманы с поличным после разгрома усадеб. После эпохи сравнительного спокойствия, в общество и простонародье вливается ещё раз двойная порция бродильного начала. Последствия, надо думать, не замедлят.
Едва были объявлены резолюции парижских революционных конференций, как в России снова участились случаи политических убийств, грабежей и рабочих забастовок.
Убийство тюремного инспектора Ефимова в Вологде, убийство прокурора Скопинского, убийство сына капитана 1-го ранга Куроша и нескольких тюремных смотрителей и городовых напоминают обществу, что нагноение политическое опять началось. Не менее красноречиво напоминает о том же ряд вооружённых грабежей, целую серию которых не трудно было бы выписать из недавних телеграмм. Наконец, довольно упорные и продолжительные забастовки кое-где в столицах и провинции (в петербургском порту, в Смоленской губернии и др.) говорят за то, что стачечный микроб вновь отродился в широких рабочих массах.
Если не ошибаюсь, мы начинаем переживать то самое, что было пережито после смуты конца 70-х и начала 80-х годов прошлого столетия. Ещё множество не слишком старых людей хорошо помнят бешеный напор революции после освободительной войны 1877 года и безчисленные террористические акты, разрешившиеся трагедией 1 марта 1881 года.
Нужен был тогда ошеломляющий удар, чтобы правительство русское проснулось и прибегло к единственно верным историческим средствам борьбы с крамолой. Как только решено было серьёзно ловить государственных злодеев и казнить их, то сейчас же обнаружилось, что это вовсе не так трудно.
Не трудно это оказалось по многим причинам.
Во-первых, полчище революционеров, атаковавшее древний трон России, оказалось вовсе не полчищем, а небольшою шайкой жидов и жидовок, в сети которых запуталось несколько десятков русских политических дурачков.
Во-вторых, при физической незначительности бунтарских групп, они оказались и морально совсем ничтожными.
Не кто иной, как автор идеи цареубийства Еврей Гольденберг первый же и явился предателем своих товарищей, как только был пойман.
В-третьих, что было особенно удивительно для простодушного правительства, оно само оказалось вовсе не таким уж немощным, как начало искренно думать под внушениями подполья. Стоило, что называется, хотя бы ради шутки начать действовать, как тотчас же сложились и результаты действия. Удар по революции, подобно выстрелу на болоте, сразу очистил Россию от революционной дичи. Целые стаи бунтарей брызнули влево, в Париж, в Женеву, в Цюрих и пр.,—другие стаи принуждены были откочевать в Сибирь. Благодаря очень нехитрой операции такой очистки, сложилось спокойное царствование императора Александра III.
Глядя в прошлое с возможным безпристрастием, мы, помнящие те времена, должны сказать: и царствование императора Александра II было бы таким же спокойным, если бы само правительство тогдашнее не было заражено сентиментальным либерализмом и если бы оно своим робким бездействием не поощрило смуты.
К глубокому сожалению, психология «кающегося дворянства» так сложилась, что национальный наш здравый смысл, в котором и состоит гений государственности, куда-то исчез, а возобладали привозимые вместе с шампанским и ликёрами идеи равенства, братства, свободы.
Начиная с Екатерины II и Александра I, эти мечтательные идеи подменили собою понимание действительности и опыт правления. Чувствительный и благодушный, монарх-освободитель боролся с поднявшейся на дыбы анархией, но боролся недостаточно твёрдо—по прирождённой ли мягкости своей, или в силу охватившего тогда высокие слои снисхожденья к бунту. Естественным следствием уступчивости явилось преступление 1 марта. Оно было громом, заставившим Россию перекреститься. При безспорном сочувствии власти большинства народа революционные организации тогда были разгромлены. К сожалению, у нас забыли, что чистота вообще, как и порядок, требуют непрерывных усилий для их поддержки. Прошло не более 10—12 лет, и уже почувствовалось, что смута начинает снова понемногу возвращаться. Постепенно были возвращены административно-ссыльные. Получили прощение некоторые эмигранты. Ослаблен был надзор за радикальной печатью.
Как-то так устроилось, что при ретрограднейших министрах и доходивших до мракобесия начальниках главного управления по делам печати, вроде Соловьёва,—политическая печать оказалась почти вся в руках Евреев. Начали разрешаться целые десятилетия бывшие запретными собрания сочинений таких радикальных агитаторов, какими были Писарев, Чернышевский, Миртов.
Цензура очень теснила умеренных либералов и воздвигала гонения на славянофилов, тогда как социал-демократия имела свои органы, благополучно здравствовавшие. Стасюлевичу и Шарапову, например, не позволяли издавать газету, а компания радикальных Евреев издавала «Сын Отечества» и Михайловский издавал «Русское Богатство».
Когда я спросил тогдашнего начальника главного управления по делам печати кн. Шаховского, чем объяснить эту политику, он сказал следующее: «Про Михайловского и Короленко мы знаем, что это социалисты, они не скрывают этого, и следовательно нам известно, чего можно ожидать от них. А умеренно-либеральная и особенно патриотическая печать—слишком независимы; они не враги власти, но тем опаснее их вмешательство в государственные вопросы». Я понял тогда, что бюрократия страшилась гласности не заведомо враждебной и революционной, а дружественной, говорившей от лица истории и народа.
Следствием такой политики была безшабашная пропаганда жидо-кадетских идей, всякого рода марксизма, демократизма, социализма и т.п. Правительство делало вид, что борется со всем этим, но боролось очень слабо, проглядев, например, такие колоссальные организации, как еврейский Бунд.
С вступлением во власть Плеве началась как будто серьёзная борьба со смутой, но лишь «как будто» серьёзная. На самом деле и она была ослаблена всевозможными лозунгами снисхождения и либеральной обструкцией других министров.
Подобно великодушному императору Александру II, подобно целому ряду «будто бы» строгих министров, и Плеве, и помянутый князь Шаховской заплатили жизнью за свою снисходительную политику. Опять довели дело до трагедии, до катастрофы—прежде, чем догадались поднять государственный меч. Едва подняли его, и опять совершилось простое чудо власти: явилась победа.
Не поднимая меча, конечно, трудно кого-нибудь победить, как не стреляя из ружья, довольно трудно попасть в цель. Попробовали выстрелить—и по всему одичавшему пространству России пронеслось тысячеголосое эхо: власть идёт! Не надо было при этом даже прибавлять катковское: «прошу встать!»
Едва почувствовалось, что государственная власть действительно идёт, как не только встали, но стремглав вскочили и «прыснули» кто куда всевозможные чудища крамолы. Повторилось буквально то же, что в эпоху «реакции» Александра III: революция рассыпалась, она оказалась по существу вовсе не такой грозной, и моральная её нищета превзошла физическую.
Весь мир ахнул от изумления, сколько мерзости таила «великая русская революция», когда выяснились вожди её, вроде Азефа.
Когда Бурцев начал выворачивать потроха своей партии, там оказалось грязи ничем не меньше, чем в любом деспотическом режиме,—пожалуй, побольше. Многие честные революционеры не выдержали ужаса этих разоблачений, показавших, какую идиотскую роль они играли в руках негодяев, и покончили с собою. В том числе искала спасения в самоубийстве и сожительница Азефа.
Три года продолжался столбняк анархии, разбитой и материально, и морально. Вышеприведенные сведения заставляют думать, что паника революции начинает уже проходить. С одной стороны точно гроза в летний день в Европе по всему горизонту гуляет стихийный бунт, взметая совершенно неожиданно неисчислимые народные массы. С другой стороны—в самой России сложилось нечто такое, что начинает вновь притягивать к нам смуту. Допустим, что огромное переселение революционеров из-за Урала естественно, раз люди отсидели сроки административной высылки, их тянет на родину. Но чем объяснить подобную же тягу так называемых эмигрантов с Запада?
Отчасти здесь играет роль твёрдое решение некоторых правительств (особенно немецкого) не допускать в тамошние университеты «русских» (читай: еврейских) студентов. Познакомившись воочию, при том в течение ряда лет, что это за дрянь (за редкими исключениями) русская, то бишь, еврейская не учащаяся молодежь, убедившись вообще, что политическая эмиграция из России густо замешана преступным элементом, правительства западных стран начинают принимать меры безопасности против этого рода иностранцев. Западная полиция построже нашей. В конце концов, у эмигрантов составилось убеждение, выстраданное шкурным опытом, что как ни чудовищна варварская и рабская Россия, а всё-таки всего вольготнее живётся именно за её широким горбом.
Я думаю, что это соображение одно из наиболее внушительных, толкающих нашу эмиграцию «домой». Но очевидно, если бы можно было оставаться «дома», то не было бы никакой эмиграции. Раз потянули домой,—ясный признак, что сложилась новая возможность оставаться в России. Очень похоже, что вновь у нас на командующих верхах постепенно опустили вожжи и опять дают обмануть себя будто бы установившимся спокойствием.
За границей политические наши фанатики «кипят в бездействии пустом». Все чувства их свербят политикой и слышат малейшее дуновение ветра. Там учитывают самые ничтожные перемены курса, у нас иногда ещё незамеченные, не вошедшие в сознание. Просыпающаяся от столбняка, смута видит, что ничего страшного в России для неё нет. На виселицу попадают лишь самые неловкие из душегубов бунта, остальные гуляют себе долгие годы на свободе. Из каторжных тюрем «товарищи» или бегут, как Еврейка Школьник, или, отсидев срок, возвращаются в общество. Такая же господствует, что прежде, свобода пропаганды, та же безпрепятственно действующая еврейская печать, то же засилье во всех казённых ведомствах «своих людей» жидо-кадетского миросозерцания, та же развращённая дурною школой невежественная молодёжь, готовая быть питательным бульоном для всякой заразы, та же полуинтеллигентная чернь, падкая на сногсшибательные призывы, то же накопление социальной злобы, что характеризует поколения неудачные и бездарные. И над всем этим хаосом отношений носится дух растерянной и по-прежнему чувствительной бюрократии, лишённой творчества. При таких условиях, как же эмигрантам не стремиться в Россию?
Революцию нельзя ни накликать, ни отклонить: она сама является там, где слагаются для неё условия. Правительство хорошо сделает, если осмотрит тщательно свою лабораторию и проверит вычисления.
У плохих химиков вместо красивой и тихой реакции сплошь и рядом, но всегда «неожиданно», получается взрыв...