©
Данное произведение не рекомендуется к прочтению лицам младше 18 лет.
Часть 39. Башмачный привет или вызов принят.
Туманов раздосадованно у Василия спросил:
— Вот почему наша матушка-природа одним даёт всё, даже с лихвой, а кому-то с гулькин нос?
— У природы тоже бывает хорошее настроение… Уха-ха-ха.
— Значит, у природы тоже есть чувство юмора, как у нас с тобой, Василий. Кхе-хе-хе. Это хорошо. Рахамась, аф авардемась (смех, не слезы).
— Ещё какое!… Природа чуть ли ни каждый день всех удивляет, заставляет нас плакать и смеяться, — уха-ха-ха, — так, вот хочу дорассказать про ошибки этой самой природы.
Галя по этому поводу постоянно всем жалуется, что таких псевдо-женихов ей хватает только всего на одну ночь. И когда вот такой очередной суженый-ряженый просыпался и трезвел в обнимку с ней, то, завидев её, жмурился, как от страшного сна, и враз отказывался от своих прежних слов.
Тут намедни один мужик по имени Вольдемар рассказал мне забавный случай, как с Галей переспал:
Просыпается, значит, Вольдемар с большого бодуна не в своей кровати. Лежит и про себя думает: и где же он сейчас находится? Ведь, хата не его была. Всё в комнате было чинно и благородно, никак у него в холостятской берлоге. И вдруг сверху вниз на него посмотрела Галя и говорит ему: «Доброе утро!» Было добрым, пока он не увидел её… Вальдемар подумал, что сама смерть с косой пришла к нему с утра пораньше…Уха-ха-ха.
Оба посмеялись и пришли к общему выводу, что надо меньше пить.
Василий продолжил описывать, как Галя с долей иронии ко всему этому относится:
— Она не обижалась на таких-сяких псевдо-женихов, ведь её красота была страшной силой, особенно перед закрытием кабака… Уха-ха-ха.
Туманов напомнил известную сказку Александра Афанасьева «Царевна-лягушка»:
— Как в той доброй сказке, где Галя под утро превращалась из царевны в жабу для мужиков, кхе-хе-хе, сказка - ложь, да в ней намёк, каждому молодцу урок.
— Умному урок, а глупый может наступать на одни и те же грабли по нескольку раз. Уха-ха-ха.
— Значит, мудрёных сказок он не читал. Двоечник! Кхе-хе-хе.
Василий помотал головой из стороны в сторону и возразил:
— Неа, наши мужики забывают сказки, когда нажрутся до поросячьего визга. Уха-ха-ха.
Галя же, как переходящий флаг из рук в руки. Если говорят «флаг тебе в руки, товарищ!» - подразумевают Галю! Но не надо путать со Львом Троцким. Он ещё та проститутка!… Но политическая!…
И сразу вдогонку новый анекдот:
— Чем различается цирк от ЦИКа? Тем, что в цирке один человек 12 львов укрощает, а в ЦИКе 12 комиссаров одного Лёву не могут укротить.
Они залились смехом, но каждый из них понял смысл анекдота по-своему…
Василий продолжил своё повествование дальше:
— И вот что интересно: Галя приняла непосредственное активное участие в разборке между махровыми жуликами. Ни в сказке сказать, ни пером описать… Уха-ха-ха.
Туманов, присвистнув с интересом, спросил:
— В кабаке в эту ночь была драка?
— Ещё какая драка!… Ну, наконец-то я свой долгий путь подвёл к самому главному рассказу, — Василий, улыбаясь с облегчением, выдохнул.
— Ого! — Туманов почесал рукой свою голову, подумав с ухмылкой, спросил: — Чё, эта шмакодявка Галя кого-то таскала за волосы? А потом мордой водила по клавишам своего рояля? Или била крышкой рояля по голове, делая очередную кровавую отбивную?… Кхе-хе-хе.
— Ещё как!… Галя не только упражнялась в боевых искусствах. Она ещё сопровождала драку музыкальными аккордами. Тем самым создавала боевой дух между дерущимися.
— Замечу, в этот вечер она была в очередной раз неотразима, — одобряюще покачал головой Василий, и с ухмылкой на лице продолжил: — На Гале было надето её самое любимое модное платье с голубым отливом, которое купила в городе Ялте, где она отдыхала с очередным кавалером.
На её шее красовались бусы из чистого белого жемчуга, добытые в Индийском океане, которые были подарены очередным ухажёром. Этот ухажёр уверял, клялся и божился своей родной мамой и всеми спиртными напитками, что они настоящее, как его любовь к ней… Уха-ха-ха.
Как всегда, Галя возвышалась на маленькой сцене над всеми сидящими за столами внизу, жирующей и пирующей публикой. Высоко сижу, далеко гляжу.
Она сидела на сцене за обшарпанным временем роялем, который был облеплен давно увядшими, еле живыми цветами. Со стороны складывалось такое впечатление, как будто этот рояль только что вытащили из цветочной клумбы. На подставке лежали её любимые ноты, которые были до безобразия такие сальные, как будто в них заворачивали селёдку с салом, и не раз.
Тапёрша Галя лихо музицировала своими маленькими, как у ребёнка, пальчиками по клавишам. Её любимый рояль стонал всеми струнами, рождая прекрасную музыку. Она играла и пела почти без перерыва на завтрак, обед, ужин.
Она не перебивалась с хлеба на квас, как те бродячие музыканты, случайными заработками. У неё было своё тёплое место и крыша над головой, где была она сыта и пьяна.
Галю никак не смущало, что она играет не на сцене большого театра, о которой давно мечтала. Среди кабацкой публики не было истинных ценителей и почитателей музыки Чайковского «Щелкунчик». Но братки здесь тоже лихо щёлкали очередного лебедя, как на сцене большого театра «Лебединое озеро».
Или музыку Глинки «Иван Сусанин», но здесь, среди махровых жуликов, были свои Сусанины, которые заводили тень на плетень… Вот для такой разношёрстной публике в кабаке она играла, и которые были далеки от настоящего музыкального искусства. Подвыпившая публика, как правило, заказывала песню «Бублички». И тут же Василий хмельным голосом, с весёлым задором запел:
— Ночь надвигается, фонарь качается,
Мильтон ругается в ночную тьму.
Я неумытая, тряпьём прикрытая
И вся разбитая едва бреду.
Купите бублички, горячи бублички,
Гоните рублички! Сюда скорей!
И в ночь ненастную меня, несчастную,
Торговку частную ты пожалей…
— Ещё махровые жулики часто заказывают «Мурку».
Василий вздохнул и запел не своим голосом, подражая блатному с хрипотцой, с броской подачей подвывая бессмертную песню:
— Прибыла в Одессу банда из Амура.
В банде были урки, шулера.
Банда заправляла темными делами,
И за ней следила ГУБЧКа.
Речь держала баба, звали ее Мурка,
Хитрая и смелая была.
Даже злые урки, и те боялись Мурки -
Воровскую жизнь она вела.
Мурка, ты мой муреночек,
Мурка, ты мой котеночек,
Мурка, Маруся Климова,
Прости любимого…
Спев с большим блеском, добавил он:
— Вот за такое живое исполнение песен Гале-тапёрше хорошо платили, и она этим была очень довольна.
— Браво! Василий Батькович… Маштат кштима-морама, маштат мазыста корхтама (можешь и петь, и плясать, можешь и красиво рассказать). Василий Серафимович был в восторге от услышанного, нарочито громко с азартом похлопал в ладоши и, смеясь, заявил:
— Я тебе сам бы заплатил за такое прекрасное исполнение в твоём лице. Если, конечно, были ли бы у меня гроши в кармане.
— Не беда! Возьму мокрыми. Наливай!…
Выпив на двоих, Василий продолжил, как заправский писатель, сочинять продолжение своей книги «Горе от ума».
— Галя-тапёрша, играя на рояле только одной левой рукой, при этом правой рукой она успевала наливать себе в штоф из графина водки до краёв, не пролив ни грамма драгоценной жидкости, которая стояла перед ней на полке рояля.
Затем, чокаясь о крышку рояля, залпом, как лихой гусар, опрокидывала рюмашку в свои маленькие сахарные уста. Этой же рукой брала из тарелки мясную нарезку, жуя и проглатывая вместе со словами песни. Затем, закуривая и дымя папироской, продолжала петь.
Василий при этом выставил перед собой руки и играл пальцами рук на воображаемом рояле. То закрывая, то открывая глаза, мурлыкая себе под нос мелодию, продолжил:
— Галя перебирала натруженными пальчиками чёрные и белые клавиши, тихо и мелодично. Между проигрышем она вполголоса материла настройщика на чём свет стоит… Которому она отвалила кучу денег за его халтурную работу. А он, такой-сякой прощелыга настройщик, ни хера не настроил её любимый рояль. А наоборот, расстроил её до слёз. О чём свидетельствовали её скупые слёзы в голубых глазах, когда она с грустинкой в голосе пела песню.
Василий не своим голосом затянул песню на манер Гали:
— Пожелтевшие листья берёзы,
И одна я грущу,
Приходи и меня пожалей!
Ты ушёл от меня,
И текут мои горькие слезы,
Я живу в темноте
Без живительных солнца лучей.
Старый сад потемнел
Под холодною этой луною,
Горьких слез осушить
Ты уже не придешь никогда.
Сколько грез и надежд
Ты разрушил холодной рукою,
Ты ушел от меня,
Ты ушел от меня навсегда…
Василий, закончив петь свою горемычную песню о тяжёлой женской доле, какова была и жизнь Гали, с большим энтузиазмом продолжил:
— А лихой народ в это время гулял и веселился. Другие же гости, ещё трезвые, слушали мелодичные звуки рояля и непринужденно беседовали о том и о сём…
В этот прекрасный вечер ничто не предвещало беды. На этот праздничный огонёк заскочил матёрый жулик и прохвост Жора Лиходей по кличке Фикса. Да ты его сам хорошо знаешь, не понаслышке, Серафимыч. А дали ему такое прозвище по золотой коронке, которая была у него на переднем верхнем зубе.
Прозвище вешают, как второе имя на вечную носку, и нельзя с этим ничего поделать. Сказанное метко — не в бровь, а в глаз, всё равно что писанное пером — не вырубишь топором.
Туманов слышал о нём и видел его несколько раз, мельком, этого бандита с большой дороги. Но он не догадался тогда в кочегарке, что именно Фиксе хотел набить морду Сергей Есенин, когда ночью он столкнулся с ним нос к носу в колодце дома и когда отрывал доски с окна.
К столику Фиксы тут-же подлетел на полусогнутых официант Федя по кличке Шалопут и принял у него необычный заказ.
— Что изволите откушать? — Услужливо спросил Федот.
— Водочки с солёными огурчиками и отбивную с кровью — демонстративно громко объявил свой заказ Фикса, чтобы услышал весь зал. Давая понять всей честной публике о его кровожадности не только в тёмных его делишках, о которых все знали или догадывались по крайней мере, и о которых слагали легенды, но и в предпочтении к необычной его еде.
Официант Федот тоже оказался с большим юмором и спросил у Фиксы.
— Вам кровь свежевыжатую свиную? Аль телячью?
Фикса мгновенно отреагировал на неуместную шутку в его адрес: — Сейчас твою кровь выжму без остатка, и даже не побрезгую, — и заржал, как последний мерзавец.
Официант Федя побледнел в лице, поняв, что сделал промашку со своей неудачной шуткой. С такими клиентами, как Фикса, шутки плохи. От таких, как он, нужно держаться по дальше по-добру по-здорову. Федот принял заказ и шустро умчался на своих полуспущенных к себе в поварскую кухню.
Минут через двадцать из поварской вышел в зал сам лично криворукий шеф-повар Казимир по кличке Харя. С закатанными рукавами по локоть, с кровавым фартуком, как будто вышел только что из пыточной камеры. С подносом в руках и с фирменным заказом. Он являлся старшим братом хозяина кабака Кузьмича. Таким же толстым, как три толстяка.
Повар Казимир сам редко выходил в зал, только к дорогим гостям, чтобы лично обслужить клиента, который пожаловал откушать блюда от самого Казимира Сидоровича. Ну и конечно, получить за это хорошие чаевые. Он был, как его младший братец Кузьмич, до безобразия жирным, с красным мясистым затылком, с огромным животом, который его малость перевешивал на поворотах, когда плёлся между столами клиентов. Он же ел и пил из общего котла, как все клиенты кабака, от пуза. Когда он выходил и шёл по залу между столиками, то он улыбался всем навстречу лицам, спрашивая у клиентов, всё ли вкусно. Я в припрыжку, без одышки, и с улыбкой на лице.
И что удивительно, он успевал везде, как говорится, мог угождать и вашим и нашим, и споем, и спляшем. Натура у него была такая услужливая. Он же мог и по-крупному насолить неприветливому клиенту. И вот такой случай как раз подвернулся ему под руку.
Повар Казимир подошёл к столику Фиксы с насупившимся лицом без его фирменной улыбки, положил ему на стол бутылку водки «Рыковка», большую миску солёных огурчиков и тарелку с телячьей отбивной с кровью, как он заказывал.
Фикса брезгливо посмотрел в тарелку с телячьим отбивным. Ему явно не по душе оказался этот кусок мяса, который лежал у него на тарелке.
Повар Казимир уловил недовольный взгляд Фиксы, с надменной рожей процедил через свои пухлые губы: — Чё морду воротишь!? Чай, будешь не из графьёф! Так что кушать подано, садитесь жрать, товарищ! И приятного тебе аппетита…
Фикса недовольно огрызнулся: — И тебе не худеть!
Потом он налил себе в штоф водочки, опрокинув её родимую в рот без остатка. Крякнул от удовольствия. Затем он взял двумя пальцами из миски небольшой солённый хрустящий огурчик и положил полностью без остатка себе в пасть. С волчьим аппетитом, сочно чавкая, проглотил. При этом он рыгнул смачно до неприличия.
Туманов сделал колкое замечание в адрес Фиксы: — Ведь он работает, как волк, шныряет по подворотням и дворам, подбирает, что плохо лежит, и у него всегда волчий аппетит… Кхе-хе-хе.
— Ты ещё скажи, Серафимыч, что этот волчара - позорный санитар города?
— Неа, он доктор смерть, с кем повстречается ночью в подворотне…Уха-ха-ха.
— Да уж, в этом деле у него не было равных в покосе людей.
Василий продолжил описывать в подробностях, что было дальше:
— Сначала Фикса взял тарелку в руки и начал брезгливо обнюхивать её со всех сторон, как собака-ищейка. И с недовольным видом принялся за дело. Он взял в левую руку вилку, в правую — нож, для приличия показывая всем, что знает этикет не хуже других, как правильно жрать в приличных заведениях.
Фикса с вилкой и ножом набросился на отбивную, как на свою очередную жертву. То ли нож был такой тупой, то ли отбивная плохо прожарилась, но он с первого раза не смог отрезать себе кусок мяса для своего жадного рта. Как он ни пыжился, как ни старался, ничего не получалось. Как говорится, кто кого пересилит. От такого усердия у него даже выступил пот на лбу.
Как он ни вертел, как ни крутил тарелку с лежащей на ней телячьей отбивной, не мог отрезать себе кусок мяса. От такого крутящегося волчка у Фиксы закружилась голова, закатились глаза, и вот-вот он упал бы в обморок.
Так вот, этот кусок телячьего мяса, так называемая отбивная с кровью, лежащая в тарелке у Фиксы, напоминала мне потрепанную от долгой носки подошву от ботинка. И тут я вспомнил, где-то я уже это видел - такой же по форме и цвету не очень аппетитный деликатес. Мне сразу на ум пришёл американский кинофильм «Золотая лихорадка», который смотрел в Иллюзионе.
— О чём фильм?
— О том, как на Аляске нашли золотишко.
— На Российской Аляске?
— Неа, к большому нашему сожалению, уже не Российской, а американской Аляске, которую отдали задарма на временное пользование им ещё при царской России.
— И когда Америка отдаст обратно России нашу Аляску?
— Вот теперь, наверное, никогда, — при этом Василий сделал печальную гримасу и продолжил: — Ибо отдавала нашу родимую Аляску на временное пользование царская Россия этой Америке. А теперь царской России нема. Теперь на развалинах царской России, после боя брани меж собой, появилась новая страна, как СССР. Так вот, теперь нашу молодую рабоче-крестьянскую страну американцы не признают.
— Попали же мы впросак.
— Да-да! Теперь америкосы говорят так: «Было ваше - стало наше». Так что на сегодняшний день мы имеем то, что имеем…
Василий Серафимович вскипел от злости и ударил кулаком по столу со словами:
— А харя у них не треснет!? В рот им чих-пых…
— Пока не треснула! Жуют свою жвачку, как корова сено, и в ус себе не дуют. Сейчас живут эти америкосы на нашей Аляске даже очень припеваючи с нашим золотишком… Как-то так, мой братец ситный.
— Время покажет… Мезьске аф уленди ламос (ничего не бывает вечным).
Василий Серафимович знал и понимал, что рано или поздно справедливость восторжествует. Ибо Бог на стороне правды.
— Так вот слушай, Серафимыч, что было дальше в этом приключенческом кинофильме. К золотым приискам на Аляске со всех концов Америки потянулись разных сословий людишки, чтобы попытать своё счастье в поиске золота и разбогатеть. Кто был побогаче, взяли с собой провизии впрок. Ну, а кто был победней, не могли себе этого позволить такой роскоши и существовали впроголодь. Они же поехали на свой страх и риск попытать своё счастье.
— А что, поехали без тити-мити и харчей? — Туманов спросил удивлённо, как будто они поехали к своей любимой тёще на блины.
— Да если даже у них были бы деньги, то не могли себе позволить купить пожрать. Там же кругом сплошная тайга. Там нет тебе у каждого дерева продуктовой лавки или сельпо, как в городе или селе. Было бы лето на дворе, здесь куда ни шло. Можно ягодами, грибами разжиться в лесу. А пошли они на промысел в аккурат перед зимой. Они же не олени, чтобы мохом питаться из-под снега.
Так вот, те двое золотодобытчиков соорудили себе домик и стали жить-поживать и золотишко искать. Одного из золотодобытчиков играл знаменитый американский артист-комик Чарли Чаплин. А вот другого артиста не знаю. Он был такой большой и толстый, как наш повар Харя, и всегда жрать хотел.
Туманов тут же перебил со словами:
— Смотрел кинофильму с названием «Чемпион», где Чарли Чаплин играл боксёра. Смешной такой малый, я тебе скажу, был он. Этот неумёха всё из себя крутого боксёра корчил. А пошёл на боксёрский бой он из-за денег, тоже жрать хотелось. Я тоже по молодости так же махался сам на сам… Эхе-хе-эхе.
— Рассказывал ты мне уже об этом и не раз, Серафимыч.
Туманов с улыбкой на лице вспомнил свой недавний сон и поведал:
— Даже сегодня во сне мне приснился этот боевой сон, как раз перед твоим приходом, Василий. Как же я во сне махался… Одному биндюжнику по морде хрясть… второму хрясть… Вий ули – ёнь аф эряви (сила есть – ума не надо). Ух-ух-ух.
— Молодца!
— А то!
Василий продолжил дорассказывать свою прерванную историю.
— Так вот, продукты у них обоих со временем все закончились. А жрать-то хочется, и чтобы не околеть совсем, Чарли Чаплин смекнул, что можно сварить пару старых, поношенных временем ботинок. Они же были сшиты из телячьей кожи. Голод, ведь, не тётка.
— Короче, Чарли Чаплин сварил в кастрюле свои скороходы со специями разными. Потом он сваренную подошву от своего ботика с таким зверским аппетитом и с таким наслаждением жрал, как будто уминал хорошую вырезку из свинины. Да так он уплетал свою подошву, что у него за ушами трещало… Даже без ста граммов водки зашёл его башмак, и он не подавился. А вот его напарник-толстяк брезгливо наблюдал за ним и даже не притронулся ко второму ботику, предназначенному ему.
Туманов подметил:
— Наверное, его штиблеты, годами обильно политые потом его ног, не вызвали большого аппетита у толстяка. Это как корову не заставишь насильно есть плохое сено. Кхе-хе-хе.
— В данном случае у бедолаг был скудный выбор: или ты кладёшь зубы на полку, заворачиваешься в простыню и ползёшь на погост, или набиваешь брюхо тем, что Бог послал. Брюхо не лукошко: под лавку не сунешь. На чём я там остановился, Серафимыч!?
— На том, как бандит Фикса ел недоеденную Чарли Чаплином вторую подошву от его ботинка, — Кхе-хе-хе.
Василий снова пустился рассказывать.
Весь гулящий люд, как по команде, перестал есть, пить, говорить, не сговариваясь, как один, молча смотрели с большим любопытством на Фиксу. А он наяривал так шустро ножом, как когда-то на лесоповале работал двухручной пилой, валя дерево за деревом, как колоски пшеницы. Подвыпившая публика уже делала ставки: отрежет или не отрежет он кусок мяса…
— Затем Фикса наколол на вилку ошмёток мяса и поднёс к себе ко рту и вцепился зубами за край отбивной, как голодный волчара. И с таким же остервенением начал рвать зубами отбивную, как Тузик грелку. Кусок телячьей отбивной жевался у него во зубах, как одноразовое мужское резиновое изделие №-1… Уха-ха-ха.
— А было ли в нём мясо? Или это состояло из натруженных сплошных жил, скрученных, как канат? — задался вопросом на этот счёт Туманов.
— Я задался таким же вопросом и вспомнил, как однажды старого мудрого мясника спросили:
— Что помогает вам позитивно смотреть на жизнь? Он ответил так:
— Даже у самого тощего телёнка можно найти, пусть маленькую, но вырезку.
— Значит, повар Харя оказался не мудрым?
— А вот тут ты, Серафимыч, хрен угадал. Повар Харя оказался даже хитромудрым в своём ремесле. Ибо вырезки много не бывает у тощего телёнка, но не каждому она достаётся.
— Мудрое замечание.
Василий продолжил описывать завораживающее событие.
— Фикса держал в зубах отбивную, оттягивая её вилкой всё дальше и дальше от своего рта, как тетиву на рогатке. И вдруг отбивная сорвалась у него со рта и одновременно с вилки, как рыба срывается с крючка в неподходящий момент. И вот та самая вырезка полетела, родимая, вместе с золотой фиксой, которая застряла в сухожилиях отбивной.
Провожали летящую отбивную все посетители кабака с удивлёнными и изумлёнными глазами, с придыханием в сердце. А вырезка, напоминающая лапоть подошвы Чарли Чаплина, летела без звука, как бумажный самолётик, с застрявшей в нём на конце золотой коронкой, поблёскивая в полёте своим червонным золотым отливом, как в замедленном стоп-кадре. Кто-то помахал ей вслед ручкой и пожелал счастливого полёта и мягкой посадки.
Дорогая оправа получилась. Прям «Фаберже» в исполнении Фиксатого. Нарочно не придумаешь. Если даже очень захочешь сделать такое ювелирное изделие. Кулибин хренов.
Галя-тапёрша, увидев эту забавную картину полёта отбивной, не растерялась и тут же нажала на газ педалей рояля, а затем ударила пальцами рук по клавишам. Её пальцы рук с бешеной скоростью ударяли по клавишам, исполняя «Полёт шмеля». При этом она озвучивала звук летящего мохнатого шмеля этим бесконечным своим жужжанием: жу-жу-жу ох, жу-жу-жу, как из оперы шмель-Гвидон «Сказка о царе Салтане». Затем Галя крикнула вдогонку летящей отбивной, как наводчица артиллерийской пушки:
— Трубка 15, прицел 120. Огонь! Бац-бац и…
— И как назло или как закон подлости, эта злосчастная отбивная полетела в сторону столика матёрого бандита Гришки Караулова по кличке Гриша Питерский, где он отдыхал со своей шайкой-лейкой. А Гришка в это время налил из хрустального графина себе водочки под астраханскую селёдочку. Встал из-за стола и начал толковать тост для своих корешей со словами:
— И так, братва, мне вспоминается старый французский анекдот, но актуальный по сей день в любой стране мира, где промышляет наш брат.
В Париже на Елисеевских полях ночью бандит останавливает женщину:
— Раздевайся! Кому я сказал? — и показал финку…
Мадам снимает пальто, шарф, платье…
— И трусики тоже! — хихикнул один из его жуликов, сделав вожделенную улыбку, потирая руки перед собой.
Гриша посмотрел сверху вниз на того, кто его перебил, и так вежливо ему напомнил:
— Череп! Не гоже перебивать меня, — затем он погладил рукой по его лысой голове и уже грубо пригрозил: — Я из твоей черепушки пепельницу сделаю. Усёк?
— Лады! — с недовольным видом ответил Череп.
Все жулики заржали над остроумной шуткой Гриши.
Череп кинулся оправдываться:
— Я хотел как лучше, Гриша!…
— А получилось как всегда, Череп! — затем Гриша, как ни в чём не бывало, продолжил:
Мадам кокетливо спрашивает бандита:
— Мусье! А вы?!!
— Мне нельзя, я на работе.
Мадам обиженно говорит:
— Можно подумать, я здесь просто так гуляю…
Все бандиты начали ржать и покатываться от смеха.
Гриша показал руками, что его анекдот еще не окончен и будет продолжение, и тут как вдруг...
Жулик, что сидел от Гриши слева от него, уже довольно окосевший от водки, встал из-за стола и заплетающимся пьяным языком, как евнух из гарема, пропищал: — Я бы не сдержался бы, — показал руками вперёд и назад. В такой позе кобель жарит Жучку…
Гриша посмотрел на своего сильно озабоченного подельника и громко рявкнул: — Пискля! Я только что объяснил Черепу, что я сделаю с его башкой. А тебе я гланды вырежу без наркоза. Хотя у тебя уже вырезано кое-что ниже твоего пупка… Ухе-хе-хе.
Все жулики посмеялись над остроумной шуткой, которая явно подходила к сказанному о Пискле.
Зинка по кличке Золотой Червонец, боевая подруга Гриши Караулова, вся такая растыкая, расфуфыренная, как последняя шалава со шкурой соболя на шее, дополнила: — Какой же ты всегда озабоченный, Пискля! На заборе будет написано «п…», ты свой хрен моржовый туда засунешь!?…
— И кайфанёт по полной, — дополнил к сказанному Угрюмый. Посмеялся при этом по-идиотски: — Гы-гы-гы.
— Ша! Молчать всем! — Гриша ударил кулаком по столу. Все братки, как по команде, заткнулись. Он продолжил: — Я же самого главного вам не дорассказал в этом анекдоте, братва.
— Так выпьем, кореша мои родные, за… — не успел Гриша сказать о самом главном, как его на полуслове перебила прилетевшая сверху отбивная, которая угодила, прям не целясь, в его двухсотграммовый гранёный стакан, наполненный до краёв водкой, который он держал перед собой.
Прилетевший ошмёток мяса звонко ударил Гришу по правой щеке, как селёдкой по морде. Брызгами водки, как от шампанского, залило его удивлённое лицо. Гриша от такого нежданчика воскликнул: — Ох ни х… себе! Сказал я себе!
Он сделал гримасу, выражающую крайнюю степень недоумения. Все его кореша ахнули от удивления.
Мой знакомый Лёха Никифоров сказал: — Летела закуска, угодила в пасть ублюдка. Так сказать, новый вид доставки еды.
Армен, смеясь, дополнил к сказанному:
— Ага! Так сказать, от нашего стола вашему столу. Закусь с водкой в одном стакане.
Намётанный глаз Лёхи подметил: — Фикса оказался зоркий Сокол, если даже очень захочешь, так не попадёшь. Снайпер одним словом он…
— Не туда целился, — намекнул о последствиях для Фиксы Армен.
И сразу мне вспомнился рассказ «Письмо на деревню дедушки» с названием «Ванька» писателя Антона Павловича Чехова, где девятилетний подросток писал дедушке Макарычу в деревню из города Москвы, его отдали на учение в подмастерье сапожному мастерству к чужим людям.
«А на неделе хозяйка велела мне почистить селёдку, а я начал с хвоста, а она взяла селёдку и ентой мордой начала по харе меня бить…» Что-то в этом рассказе было похоже…
Всё лицо у Гришки было залито водкой, хоть выжимай. А из гранёного стакана торчал ошмёток мяса, похожего на подошву от ботинка. Возможно, повар Харя был раньше башмачником и вырезал по привычке выкройку отдельных частей ботинка, то есть подошву, об этом история умалчивает.
Поначалу не было слов, одни эмоции у Гриши. Он так охренел, что у него желваки заходили на скулах… Кровь вскипела и ударила ему в лицо. Оно налилось кровью и напоминало раскалённую дверцу твоей печи, Серафимыч, где пылает уголёк.
Гриша хорошо понимал, это тоже самое, что бросить ему в лицо перчатку, а это вызов на разборки по понятиям. Он не мог не ответить, это будет потеря его лица при братках, смерти подобна.
Гриша возмутился так, что уже пить и кушать не мог! Отбивная его ударила по правой щеке, но он не стал подставлять левую щёку, как сказано в Библии. Это было не в его правилах.
Туманов сделал своё предположение:
— Гриша никогда в жизни не читал христианскую Библию.
— У них своя Библия!… Это закон кулака, кастетов, ножей и пистолетов…
Василий ответил со знанием дела и продолжил:
— Гриша вытер накрахмаленной вафельной салфеткой лицо от брызг водки и посмотрел на ошмёток мяса с застрявшей в ней, как в оправе, золотой фиксой. Затем он схватил золотую коронку двумя пальцами правой руки, покрутил её перед глазами, как ювелир-оценщик, и положил себе в карман, коротко объявив: — В общак.
Ведь не каждый же день получаешь дорогой подарок, тем более в канун Нового года. И не надо тебе руки марать почём зря. Скажу на этот счёт басней «Как-то раз Бог послал вороне кусочек сыру», я же перефразирую: как-то раз Бог послал Гришке зуб, да не простой, а золотой.
Опосля Гриша вытащил из гранёного стакана ошмёток мяса и, держа перед собой, с отвращением и ненавистью смотрел злющими глазами на это дерьмо, как на своего заклятого врага. Затем он, понюхав этот деликатес, брезгливо фыркнул. Его лицо перекосилось сикось-накось.
Возможно, он хотел взять след, как собака-ищейка, и пойти по нему, чтобы найти обидчика. Я же не знал, что у него было на уме в это время. Это было только одному Богу известно.
Потом он посмотрел на свою братву с недоумением и как рявкнет:
— Кто это сделал!? Какая падла запулила в мой стакан поношенную подошву от ботинка…
Гробовая тишина воцарилась в зале, все молчали, как рыба об лёд. Даже было слышно, как муха летает по залу. И только мой знакомый Лёха запричитал: — Свят, свят, свят, чур не меня, отведи Господь беду от меня. Все знали суровый нрав Гриши, и все боялись попасть под его горячую руку.
Тишину нарушил бандит Череп, и как он заорёт:
— Где этот пьяный сапожник?
Маленький тщедушный Пискля схватил со стола кухонный нож, проверещал: — Где этот качан капусты?! Ща я его мигом покрошу в мелкую капусту и проглочу, — взял пальцами рук со своей тарелки большую жмень квашеной капусты, открыл свой желторотый ротик и забросил целиком себе в зев. Так же как и ты, Серафимыч, забрасываешь своей совковой лопатой большой горкой уголь в чрево печи.
Он нарочито, с особой злостью, с остервенением начал жевать капусту, как корова сено. Даже был слышен хруст, как в жерновах между валами перемалывает он капусту у себя во рту.
Ярый бандит Хмурый гневно спросил: — Кто обидел нашего самого честного главаря!? Гриня! Я же за тебя пасть порву, моргалы выколю, вот этой вилкой, — он схватил со стола вилку и махал перед собой, как дирижёрской палочкой перед хмельной братвой. — Сделаю с двух ударов восемь дырок.
Туманов с сарказмом сделал в их сторону неутешительный вывод:
— Ага! Вся эта банда - такие честные, благородные, такие белые и пушистые, что муху не обидят. Они все, как один, Робен Гуды хреновы. Да всю эту братию бери за шкимон и всех остальных в кабаке пирующих и жирующих сажай на каторгу — не промахнёшься… Кхе-хе-хе.
— Вот ты здесь, Серафимыч, не промахнулся своим хлёстким выстрелом в сторону злодеев, грабивших простой народ. Сейчас продолжу описывать дальше их звериные повадки.
Все кореша Гришки заискивающе лезли из кожи вон, чтобы угодить и показать свою искреннюю преданность ему. Они за него сейчас, как один - хоть в огонь, хоть в воду, и в обиду старшего не дадут. Найдут обидчика и покарают со всей строгостью ихнего закона. Прям, как мушкетёры - один за всех, и все на одного. Семеро одного не боятся.
Гришу польстила верность своих корешей, и он одобряюще кивнул в сторону своих братков. Затем он с особой злостью посмотрел на всех присутствующих в зале, которые потупили свои взгляды, кто в пол, кто в сторону, чтобы не дай бог встретиться с его злющими глазами.
Потом Гриша, цедя сквозь зубы, ещё раз спросил: — Эта чья х!?… Признавайся, а то худо будет!…
Фикса сидел за столом в страхе, как прибитый, ведь он отчётливо понимал, что чистосердечное признание не сулило ему помилование, о котором он хорошо знал не понаслышке. Тем более, он был не в народном суде. У банды свой суд, самосуд.
Он будет коротким, справедливым, по их мнению, и обжалованию подлежать не будет, как в том крылатом выражении «Казнить, нельзя помиловать!» — то есть казнить. Или «Казнить нельзя, помиловать» — то есть помиловать, с запятой в нужном месте меняет смысл приговора. Смерть-то - она не родная тётка. Она всем страшна, и вору, и простому отщепенцу в этом кабаке.
— Вот тебе запятая, вышла рожица кривая для Фиксы, — сделал насмешливое замечание Туманов.
— Согласен! Только по его роже было видно, как он крепко очканул. Уха-ха-ха.
— Очко ведь у него не железное, — Кхе-хе-хе.
— Да-да! Под самым красивым хвостом павлина-мавлина скрывается самая обычная жопа петуха! — Уха-ха-ха. — Так вот, по началу Фикса сделал хорошую мину при плохой игре — он тут же включил дурака: — Мол, я ни я, и отбивная не моя, и откуда отбивная прилетела в Гришин стакан, только одному Богу известно. Может, манна небесная соблаговолила поподчивать
Гришу по русскому обычаю, так сказать, хлеб да соль, не побрезгуй от чистого сердца.
Но большинство пирующих в этот вечер знали, кто сделал нарочито на всю гулящую публику заказ в виде телячьей отбивной с кровью. Этот фраерок хотел всей честной компании показать следующее. Мол, Фикса не только пускает кровь людишкам по делу и без дела. Но ещё любит попить их кровушку, где в качестве примера своей кровожадности заказал ту злосчастную отбивную с кровью.
И вся эта шобла ё!…, как один косились взглядами на Фиксу. Здесь, как говорится в народной пословице «Шила в мешке не утаишь».
Фикса уже впёр для себя без слов по уставившимся на него хмельными взглядами с недоброжелательными ухмылками в его адрес. По их лицам можно было прочитать так: — Мол, довыёживался дешёвый фраер! Поделом тебе будет. Будешь в следующий раз вести себя кротко. В рот тебе чих-пых.
Если он сам не признается, то его сдадут недоброжелатели с потрохами, как пить дать. Тут к бабке ходить не надо. Одним словом, они все, как один, шкуры! А своя шкура ближе к телу.
Фикса подумал грешным делом: — Мол, возможно, повинную голову не отсекут, если признаюсь. В нём ещё теплилась последняя надежда в душе. А надежда умирает последней. Василий напомнил мудрую поговорку о вере, как о последнем шансе: «Авось пронесёт — авось отвечает, а надежда умирает последней».
Ну не тут-то было! Фикса ни на тех напал, — Василий дал нелестную оценку, — бандит Гришка Караулов такой косяк не прощает. И расплата будет жёсткой и короткой, как звук выстрела.
Фикса судорожно искал выход из этого щекотливого положения и ничего умного не придумал, как неуклюже проблеять, как бедный баран.
— Это моя фикса! И сделана она из десятирублёвого червонного золота Николашки Второго.
Череп борзо ответил:
— Было ваше, стало наше, — и заржал, как последний дурак.
Гриша сделал недовольную презрительную гримасу, услышав дешёвую наивную отговорку со стороны Фиксы и нахально дал понять:
— Ню-ню….Но этого мало будет за такой косяк. Ты здесь у меня малой кровью точно не отделаешься, — и вдруг он вскипел с пол-оборота и рявкнул: — Ты чё стрелки переводишь!? Я же не спрашивал, бляха муха, чья эта золотая фикса? Здесь и так всё ясно и понятно. Я спросил, ты зачем в меня подошвой запулил!? Сучий ты потрох! Ноги, что ли, у тебя потеют!?…
Череп угрожающим тоном подсказал: — У него зубы потеют! Я сейчас в них сделаю сплошной сквозняк, — он продемонстрировал шум ветра вот так: — вшшшш… — затем, смеясь, добавил: — Будет сквозить между твоих зубов, как сильная вьюга. А на твоём лице сделаю большие узоры. То, как зверь ты, Фикса, завоешь, то заплачешь, как дитя. — И захохотал он с мерзким отвращением.
Василий вошёл в раж и пошёл чесать своим хмельным языком то налево, то направо, набирая всё больше и больше оборотов в своём рассказе:
— Фикса же продолжал блеять, как бедная сиротливая овечка себе под нос, типа: — Это же не подошва от моего ботинка, а телячья отбивная с кровью… — Он свою покаянную речь произнёс как-то неубедительно. В его словах была какая-то издёвка, чувствовалось, у него внутри исходил и смех, и грех. Затем тем же слезливым тоном добавил: — Я же нечаянно!
— Бьют отчаянно! — ответил коротко Гриша.
Пискля запищал, как ужаленный в жопу: — Сейчас я из него сделаю отбивную с кровью. Подайте мне его сюда на блюдечке с голубой каёмочкой.
Фикса продолжал с наивным упорством оправдываться и твердить, как твердолобый:
— Я же не нарочно… У меня с руки сорвалось, — Фикса показал свои похмельные дрожащие руки, выставив их вперёд.
— Значит, так, рукопомойный! У тебя руки растут не с того места, — сделал неутешительный вывод Гриша.
Череп с издёвкой предложил: — Нужно в миг их укоротить без наркоза, — затем он вынул из-за голенища хромового сапога финку с наборной ручкой, взял в правую руку и, смеясь, показал, как это он сделает, постучал лезвием клинка по столу, как будто шинковал капусту, со словами: — Чоп-чоп-чоп…
— По самую голову!… — Пискля показал рукой по шее.
— Пискля, заткнись! — Гриша на правах старшего дал понять всей своей волчьей кодле, напомнил: — Здесь я решаю, кого казнить, а кого миловать.
Фикса с необузданной дерзостью напомнил:
— Повинную голову меч не сечёт.
— Что ты, фраер, сдал назад!? Ща ответишь за дела! Чё своим поганым голенищем вякаешь!? Ты здесь восьмёрки не крути, не в пролетарском народном суде, где можно сказать своё последнее слово… У нас свои порядки и законы, ты об этом хорошо знаешь. Тот прав, у кого побольше прав, — и залился он идиотским смехом.
Сразу был виден решительный настрой Гриши, где в его планах о помиловании и речи не могло быть. Ему было глубоко наплевать на дешёвую отговорку и щенячий скулёж Фиксы. Затем Гриша со
злостью добавил: — Фикса! Ты хочешь спасти свою никчёмную шкуру, которая в базарный день не стоит и ломанного гроша?
Василий Серафимович удивился тому, что бандиты не могут договориться между собой полюбовно со своим соплеменником, и отметил:
— Они же все жулики, плывут в одной лодке. Как говорится, ворон ворону глаз не выклюет.
— А вот ты опять хрен угадал, Серафимыч. Бандюги о себе говорят так: «Сегодня умрёшь ты, а завтра умру я». Бей своих, чтобы чужие боялись. Продолжаю рассказывать их трёп.
Тут снова вмешался Череп с боевым настроем, угодливо предложил: — Дай-ка, Гриша, я пойду вперёд со своей финкой. Ща Фиксу ушатаю на раз-два и обчёлся.
— Стоять, не двигаться, Череп! И на будущее намотай себе на ус! Не лезь в пекло впереди батьки, — при этом Гриша коротко спросил его: — Усёк?
— Угу! — буркнул себе под нос Череп, не довольный тем, что его обломали на низком старте.
— То-то же, — одобряюще похвалил Гриша.
Слушают, значит, уважают. Он держал питерскую братву в своих руках, как ребенок держит оперившегося птенца легонько, чтобы не раздавить, и цепко, чтобы не упорхнул.
Туманов на этот счёт дополнил:
— Свою братву нужно держать в очень крепкой узде, чтобы не ровен час, не распоясались, иначе, быть беде и самому главарю. Это как стадо баранов без пастуха, разбегутся, кто в лес, кто по дрова. Дисциплина нужна не только в армии, но и в хорошо организованной банде. Тут свои шестёрки, тузы, короли, как в
колоде карт, и все они должны играть свои роли в умелых профессиональных руках.
— На каждого урку-шулера найдётся другой шулер, — Василий подкрепил свои слова житейской пословицей «Обмани ближнего твоего, ибо ближний обманет тебя дважды».
Слушай на эту тему анекдот:
Двое в купе. Один другому:
— Может, в карты сыграем, дорога дальняя?
— Да я не умею.
— Да я тоже (достает колоду).
— Ну-ка, дай сюда (берет колоду, взвешивает так на руке), тут одной карты не хватает.
— Да быть не может (переламывает трррр), блин, точно, вальта крести нет.
А мораль этой басни такова, что шестёрка может обыграть туза, так что ухо нужно держать востро атаману, — Василий продолжил смаковать дальше:
Гриша снова взял в руки со стола мясную подошву и нарочито держал её перед собой, размахивая из стороны в сторону, как маятник настенных часов. Затем он со злостью обратился к Фиксе и высказал свои намерения: — Сейчас эту подошву сорок третьего размера засуну тебе туда, где не светит солнце… так что не будет виден его конец в твоей шоколаднице… — И захохотал он во весь рот.
Тут же вставила свои три копейки Зинка. Она поправила рукой соболиную шкуру на своём плечике, явно снятую с чужого плеча, которая отливалась искрящимся чёрным цветом, обратилась к Фиксе: — Я же помогу загнать этот торчащий лапоть до конца под твой хвост… своим каблучком туда… хоп-хоп… по самое не балуй… — и показала движение вперёд-назад своими ногами, на которых красовались сафьяновые туфли с длинным каблуком.
— Ок как! — Василий Серафимович, смеясь, удивился такому повороту сюжета, с большим любопытством себе пожелал: — Интересно посмотреть на такое непристойное действие…
— Я бы тоже с большим любопытством посмотрел на такой беспредел… — Уха-ха-ха.
— Эх, как зря Фикса не нажал на газ и не смылся с кабака…
— А куда бежать? От себя не убежишь. Рано или поздно братки найдут и поквитаются с ним.
— Да уж, заварил Фикса кашу, так заварил. А расхлёбывать придётся ему одному бедолаге горемычному, — как бы пожалел его Туманов.
— Знал бы, где упасть, соломки подстелил бы.
Василий Серафимович ответил присказкой:
— Если у бабки был бы хрен, была бы она дедкой, как я. Кхе-хе-хе.
Оба душевно посмеялись.
С пьяных уст Василия опять полились большие потоки речей, хоть вешай их на плечи вместо погон.
Фикса же всё понял для себя. Сейчас он полетит с дикой скоростью прямо на небо, может, в рай или в ад, по грехам своим…
— Для таких, как Фикса, рай закрыт на амбарный замок. У него теперь одна дорога туды! Шайтатнень ёткс (к чертям в компанию).
Туманов показал пальцем в пол.
— Амбарный замок можно открыть.
— Это как же?
— Очень просто это сделать. Нужно всего-навсего замолить все свои тяжкие грехи в православной церкви. А ларчик просто открывался.
Туманов вскипел от такой несправедливости:
— Да у Фиксы такие страшные грехи, что ему долго придётся их замаливать, ох, как долго. Моли Бога, не моли, а дорога у него одна-единственная туды, — и он снова со злостью показал указательным пальцем в пол, — да он поди в Бога не верит, коли совершает такие мерзкие грехи безнаказанно, супостат окаянный.
— Бог милостив, всех прощает и таких поганцев, как Фикса, простит.
— А зря! Я бы таких, как он, к стенке поставил бы и в расход без суда и следствия.
— Ого! Давай-давай, Серафимыч! Твори беззакония, как Гриша. По одной дорожке идёшь вместе с ним.
— Ну, ты сравнил меня с этим уркаганом, куда ставишь меня в один ряд с ним?
— Ладно, проехали… Тебя убедить, Серафимыч, себе дороже встанет. Упрямство хуже пьянства. Уха-ха-ха.
— Понял! Уже наливаю.
Оба с большим удовольствием выпили по рюмашке водки.
Продолжение следует.