Глава 38. Когда небо стало красным
В тот день не было ни грозы, ни молнии.
Был лишь бесконечный дождь — липкий, летний, упорный.
По набережной Виктории шли кортежи. Синие флаги сливались с серым небом. Люди в чёрных костюмах улыбались в камеры, а на заднем плане рабочие уже снимали старые таблички с английскими надписями.
Молния смотрел на всё это из окна своего пентхауса на тридцать втором этаже.
Капли стекали по стеклу, как цифры, стирая отражение города.
Внизу — фейерверки, аплодисменты.
Вверху — тишина.
— Ты не на приёме, шеф? — спросил помощник, заглядывая в кабинет.
— Я уже был на всех приёмах, — ответил он. — Теперь очередь у них.
Он налил себе виски, прошёлся по кабинету.
Пол блестел, как лак, кресло — кожа, потолок — подсвеченный дым.
Он любил всё это. Любил звук обуви по мрамору, вкус сигар из Макао, шелест купюр в сейфе.
Но сегодня всё казалось чужим. Даже ветер за окном — другой, не гонконгский.
Слишком ровный, слишком послушный.
По телевизору диктор говорила:
«С полуночи Гонконг официально возвращается под юрисдикцию КНР…»
Молния усмехнулся.
«Возвращается», — подумал он. — «А мы куда? Мы не возвращаемся. Мы остаёмся».
Он знал, что для многих это праздник. Для него — приговор.
Теперь его мир — не улицы, не порты, не чайные и бордели. Теперь его мир — документы, отчёты, люди с бейджами и с улыбками без глаз.
Раньше, если ты знал, кому позвонить, вопрос решался.
Теперь нужно знать, кого нельзя трогать.
— Они всё пересчитают, — сказал он, глядя на улицу. — Деньги, людей, грехи. Всему поставят печать.
Помощник кивнул. Он знал: шеф не шутит.
С тех пор как Гонконг перестал быть колонией, в его бизнес начали приходить новые люди — «из материка».
Говорили вежливо, пили чай, улыбались, но в этих улыбках чувствовался холод порядка.
Они не брали откаты — они брали данные.
Им не нужны были деньги. Им нужны были имена.
— Старый город уходит, — сказал как-то один из «новых» на встрече. — Пришло время честных денег.
Молния ответил спокойно:
— Честные деньги — это когда ты точно знаешь, кто за них умрёт.
Он не привык проигрывать.
Но теперь нельзя было ни стрелять, ни резать, ни пугать.
Можно было только считать.
А считать — это не его. Это их.
Вечером он спустился вниз, в свой клуб. Бармен поставил бокал, девушки из его «чайных домов» смеялись с гостями — богачами, чиновниками, артистами.
Они всё ещё называли его шефом, всё ещё кланялись.
Но в их взглядах уже была осторожность.
Как будто в воздухе витал запах новой эпохи — без крови, без страха, но и без души.
Он закурил сигару, посмотрел в зеркало напротив бара.
В отражении — не бандит, не преступник, не хозяин портов.
В отражении — уставший мужчина с чужим лицом.
Молния. Который больше не бьёт.
В эту ночь он впервые подумал о том, чтобы исчезнуть.
Не умереть — исчезнуть.
Чтобы не видеть, как город, который он построил на страхе и вере, становится туристическим аттракционом с налоговыми льготами.
Чтобы не слышать, как его имя забывают мальчишки, которые когда-то кричали его кличку, бегая босиком по Коулуну.
Чтобы не видеть, как его женщины теперь принадлежат тем, кто не знает, как пахнет кровь.
Он выключил свет, подошёл к окну.
На небе полыхали фейерверки — красные, золотые, зелёные.
Но ему казалось, что это просто молнии.
Только теперь — без грома.