Мы копили три года. Целых три года. Это не был какой-то тотальный аскетизм, но каждая пятая тысяча, каждая премия, сэкономленные на каком-то глупом походе в ресторан деньги — всё это отправлялось в заветный конверт. Мы купили для него специальный, из плотного крафта, чтобы не истрепался. Хранился он внутри старого, потрепанного тома "Войны и мира", на самой верхней полке в шкафу. Это была наша маленькая семейная шутка.
— Миру — мир, — говорила Катя, засовывая в конверт очередную купюру.
— А нам — белый Хендай, — подхватывал я, целуя ее в макушку.
Мы уже начали по-настоящему верить в это. По вечерам, лежа в кровати, мы обсуждали, поедем ли сначала на море или махнем сразу в горы. Я представлял, как мы выезжаем за город, открываем окна, и теплый ветер бьет в лицо, забиваясь в легкие. Как мы включаем громкую музыку и поем дурацкие песни. Эта машина была для нас не просто железом. Она была символом. Осязаемым доказательством того, что у нас всё получается, что мы команда.
Пустая полка
В тот день я вернулся с работы пораньше. Купил по пути пирожные, Катины любимые, с заварным кремом. Думал, порадуем себя, посчитаем, сколько уже накопили. Подходя к подъезду, я почему-то представил, как мы вдвоем, счастливые, едем в салон за машиной. Улыбнулся этой дурацкой мысли.
В прихожей было темно. Странно, Катя всегда оставляет свет. Я щелкнул выключателем — ничего не произошло. Лампочка перегорела. Показалось дурным знаком. Прошел в комнату. Тишина. На кухне никого. Сердце почему-то ёкнуло.
— Кать? Ты дома?
Я заглянул в гостиную. Она сидела на краю дивана, спиной ко мне, сгорбившись и абсолютно неподвижно. Руки были сложены на коленях. А на журнальном столике перед ней лежал тот самый том "Войны и мира". Раскрытый. И на его пожелтевших страницах не было конверта.
Я остановился на пороге.
— Кать? — снова позвал я.
Она медленно обернулась. Лицо было серым, без кровинки, глаза опухшие и красные.
— Денис… — ее голос был чуть слышным шепотом, сорвавшимся на первой же букве. Она сглотнула. — Я… Я отдала деньги.
Сначала мозг просто отказался обрабатывать информацию. Какие деньги? За квартиру? Мы ее вчера оплатили.
— Какие деньги? — переспросил я, и сам услышал, как онемели губы.
Я посмотрел на пустую книгу. Потом на нее.
— Все? — просипел я. — Все, что мы копили? И… отдала? Кому?
Она закрыла лицо ладонями, ее плечи затряслись.
— Вадиму.
Имя ее младшего брата прозвучало как приговор. Вадим. Вечный подросток в теле взрослого мужика. У него всегда была "сложная ситуация". То бизнес прогорит, то партнеры кинут, то кризис, то еще какая-нибудь напасть, в которую он вляпывался с завидной регулярностью. И мы, конечно, всегда помогали. Но по мелочи. Тысяч по пять-десять. А тут…
Я стоял и смотрел на книгу. Там лежали не деньги. Там лежали наши три года. Наши разговоры под утро, наши мечты о море, мои переработанные выходные, ее отказ от нового пальто. Там лежал наш белый Хендай. И его не было.
— Ты… отдала, — повторил я, и это уже было не вопросом, а констатацией чудовищного факта. — Все. И даже не позвонила мне? Не спросила?
Она вскочила, и в ее глазах вспыхнул огонь. Не раскаяния, а отчаянной защиты.
— Ему угрожают! — крикнула она, и ее голос сорвался на визг. — Ты понимаешь? Ему ноги переломают! Он в долговую яму попал!
— А нам? — закричал я в ответ, и сам испугался своего голоса. — А нам кто-нибудь угрожает? Мы что, теперь будем сидеть и дрожать, потому что твой брат опять влип в историю?
— Это мой брат! — она уже рыдала, трясясь всем телом. — Я не могла его бросить!
— А меня бросить могла? — спросил я уже почти тихо. — Нас? Нашу машину? Нашу поездку?
Она не ответила. Она просто плакала. А я смотрел на пустой томик Толстого и понимал, что никакого мира в нашем доме больше не будет. Началась война.
Молчаливый ужин
Мы так и не поужинали в тот вечер. Вернее, ужин был, но какой-то ненастоящий. Я стоял у плиты, разогревал вчерашнюю картошку, и руки дрожали. Просто от ярости. От бессилия. Катя сидела за столом, уставившись в одну точку на скатерти, и время от времени всхлипывала. Я поставил перед ней тарелку. Она даже не взглянула.
– Он вернет, – её голос был хриплым от слёз. – Он обещал. Через два месяца. Максимум три.
Я фыркнул и сел напротив. Вилка в моей руке выглядела как оружие.
– Обещал, – передразнил я её, и мне было противно от собственной гнусности, но я не мог остановиться. – А помнишь, он "обещал" вернуть те десять тысяч за тот провальный курс по трейдингу? Или двадцать за "гарантированно прибыльный" франшизный кофе-бокс? Его обещания стоят дешевле этой картошки.
– Денис, ему угрожали! – она ударила ладонью по столу, и тарелки звякнули. – Ты вообще слушаешь? Речь не о деньгах, а о его безопасности!
– А о нашей с тобой безопасности кто-нибудь подумал? – я тоже повысил голос, вставая. – Этими деньгами была подстрахована наша жизнь! Наш ремонт, наше лечение, наша, блин, подушка безопасности! А ты её отдала на откуп какому-то шулеру!
– Он не шулер! Он мой брат! – она закричала, и в её глазах бушевала настоящая ярость. За то, что я не бросаюсь спасать её семью. За то, что я посмел считать наши общие сбережения... нашими.
– А я тебе кто? – спросил я, и мой голос внезапно сорвался. – Я твой муж? Или так, попутчик, с которого удобно собирать дань на общие мечты, чтобы потом в одну секунду их потерять?
Она смотрела на меня, и я видел в её взгляде не раскаяние. Видел обиду. Глухую, непробиваемую обиду человека, которого не понимают в самый трудный момент. Она считала себя героиней, спасающей брата, а я превращался в жадного, чёрствого монстра.
– Ты просто эгоист, – выдохнула она, отодвигая от себя нетронутую тарелку. – У человека жизнь на кону, а ты трясёшься над своими кровными.
– Нет, Катя, – прошипел я. – Всё гораздо хуже. Дело не в машине. И даже не в деньгах. Дело в том, что для тебя есть "свои" – это Вадим. И есть "чужие" – это я. Ты приняла решение, которое касалось нас обоих, в одиночку. Ты посчитала, что со мной можно не советоваться. Значит, нас для тебя не существует. Есть твоя семья, а я так... сбоку, пристроился.
Я развернулся и вышел из кухни. Оставил её там сидеть с её правдой.
С тех пор прошло уже два месяца. Вадим, разумеется, ничего не вернул. Он прислал голосовое сообщение, такое жалостливое, такое виноватое, мол, все сложно, но он старается. Катя слушала его, и у нее опять были слезы на глазах. Но теперь она плакала уже не при мне.
Мы живем в одной квартире. Спим в одной кровати. И научились не встречаться взглядами. Утром я ухожу раньше, вечером задерживаюсь.