Запись из личного дневника придворного лекаря Османской империи, датированная апрелем 1558 года. Имя лекаря утеряно в веках, но его слова сохранили дыхание той ночи, когда угасала Хюррем Султан, легендарная Роксолана, жена Сулеймана Великолепного.
15 апреля 1558 года, Стамбул, дворец Топкапы
Ночь выдалась холодной, несмотря на весну. Воздух в покоях Хюррем Султан был пропитан ароматом розового масла и тягостным предчувствием. Я, скромный лекарь, призванный к её ложу, понимал, что эта ночь станет последней для той, чья воля и ум когда-то двигали империей.
Хюррем лежала на своём роскошном ложе, но ни шелка, ни золото не могли скрыть её хрупкости. Её некогда огненные волосы, теперь тронутые сединой, разметались по подушке. Глаза, всегда такие живые, горели тусклым светом, словно угасающий светильник. Я приложил ладонь к её запястью — пульс был слабым, неровным, как шепот ветра перед бурей.
Она попросила всех оставить нас, кроме меня и её верной служанки Гюльфем. «Я хочу говорить», — сказала она тихо, но с той властностью, что не покидала её даже в слабости. Я приготовил перо и бумагу, как она велела, хотя не был уверен, что она сможет говорить долго. Но Хюррем, как всегда, удивила меня.
О чём она говорила?
Её голос дрожал, но слова были ясными. Она не жаловалась на боль, хотя я знал, что её тело измучено. Вместо этого она говорила о прошлом — о далёкой юности, о земле, которую она называла Рогатином, о матери, чьё лицо уже стиралось в её памяти. «Знаешь, лекарь, — сказала она, — я была простой девушкой, а стала тенью султана. Но тень не живёт без света. И теперь свет уходит».
Она говорила о Сулеймане. О том, как впервые увидела его — молодого, гордого, с глазами, полными огня. «Он был моим солнцем, — шептала она. — Но даже солнце не вечно». Её голос дрогнул, и я заметил слёзы, которые она пыталась скрыть. Хюррем плакала не о себе, не о боли, не о смерти, что уже стояла у порога. Она плакала о детях.
О чём она плакала?
«Мои сыновья, — повторяла она, сжимая мою руку. — Что станет с ними? Селим, мой золотой мальчик, слишком мягок. Баязид — огонь, но этот огонь может сжечь его самого. А Джихангир… мой бедный Джихангир». Её голос сорвался, когда она упомянула младшего сына, чья хрупкость и болезнь разбивали её сердце. Она знала, что не увидит, как её дети сойдутся в борьбе за трон, и эта мысль терзала её сильнее, чем болезнь.
Она говорила о Михримах, своей дочери, своей гордости. «Она сильнее меня, — сказала Хюррем с лёгкой улыбкой. — Она выстоит. Но кто защитит её сердце?» Я молчал, понимая, что её слова — это не просто воспоминания, а завещание, которое она доверяла мне, никому не нужному лекарю.
Последние часы
Когда ночь перевалила за полночь, Хюррем попросила принести её любимое зеркало. Я ожидал, что она захочет взглянуть на себя, но она лишь коснулась его поверхности пальцами, словно прощаясь с прошлым. «Красота уходит, — прошептала она. — Но я оставила след. Сулейман будет помнить меня. Империя будет помнить».
Она попросила Гюльфем спеть старую песню, которую пела её мать в далёком Рогатине. Гюльфем, сдерживая слёзы, начала напевать что-то тихое, мелодичное, на языке, которого я не понимал. Хюррем закрыла глаза, и на её лице впервые за ночь появилась умиротворённость. Она больше не плакала.
К утру её дыхание стало почти неслышным. Я держал её руку, пока она не сжала мою в последний раз. «Скажи ему… — прошептала она, — скажи Сулейману, что я жду его там, где нет теней». Это были её последние слова.
Хюррем Султан ушла на рассвете, оставив дворец в тишине. Я записал её слова, как она просила, и спрятал эти страницы, зная, что они могут стать опасными. Её слёзы были не о смерти, а о жизни, которую она построила, и о тех, кого она любила. Её плач был плачем матери, жены, женщины, чья душа была больше, чем стены дворца.
Эти записи были найдены спустя века в тайнике одного из лекарей Топкапы. Они стали свидетельством не только смерти Хюррем, но и её человечности, скрытой за титулом султанши.