Куда ж ты сгинул, Ванька? Третьи сутки пошли, ни слуху от тебя, ни духу. Как батька твой помер, изба да огород на твои плечи легли. Ты ж сам бахвалился, мол, не горюй, мам, всё вывезу. А теперь-то что? Бабы на улице шепчутся, косятся, мол, сбежал твой сынок в город, бросил тебя, старую. Неужто правда, сынок? Неужто я тебе чужой стала?!
Клавдия Петровна сползла по шершавой бревенчатой стене. Тело била мелкая дрожь, будто от озноба, но внутри всё горело. Глаза, красные от бессонных ночей и слёз, больше не плакали — выплакали всё. Каждый божий день она, как заведённая, обходила окрестные деревни, заглядывала в лица встречным мужикам, высматривая родные черты. Каждую ночь готовила ужин на двоих и ставила на подоконник старенькую керосинку, чтобы светила, дорогу указывала. Но он всё не шёл.
— Ванька… — шептали пересохшие губы. Где ты, кровиночка моя? В каком ты там виде?
Прижав к иссохшей груди выцветшую фотографию в деревянной рамке, Клавдия Петровна зашлась в беззвучном, судорожном плаче.
Шла четвёртая ночь. Измученная, обессилевшая, она вернулась домой после очередных бесплодных поисков. Ноги гудели, глаза слипались, но материнское сердце не сдавалось. Она снова разогрела вчерашний суп и нарезала хлеба, поставив тарелку на стол. В ожидании она и сама не заметила, как провалилась в тяжелую дрёму, сидя прямо на табурете.
Деревня Кривые Топи утонула темноте и тишине. Лишь где-то на дальнем конце улицы надрывно, с тоской завывал пёс. И в эту мёртвую тишину вплелся новый звук. Шарк-шарк… Шарк-шарк… Кто-то в стоптанных сапогах медленно приближался к избе.
Клавдия Петровна рывком открыла глаза. Сердце гулко застучало. Она вглядывалась в чёрный прямоугольник двери, не смея дышать. Кто это в такой час?
— Ванька?!..
Дрожащими, непослушными пальцами она чиркнула спичкой, запалила фитиль керосинки. Жёлтый, неровный свет выхватил из мрака знакомый силуэт за окном. Она бросилась к двери, с лязгом откинула засов.
На пороге стоял он. Иван. В той же старой косоворотке, в штопаных штанах. Только лицо… Лицо было восковым, как у покойника, и будто присыпано дорожной пылью.
— Ванька! Сынок, где ж ты был? — она шагнула к нему, раскинув руки для объятий.
Но Иван сделал едва заметное движение назад, уклоняясь.
— Мам, я в порядке, — голос его был тихим, будто безжизненным. — Устал только, сил нет.
— Заходи, родной, заходи! У меня сердце не на месте было, думала, с ума сойду! Где ж ты пропадал, ирод? Куда тебя нелёгкая занесла? Уж не в город ли, как люди брешут?
Иван, не разуваясь, прошёл в избу и тяжело опустился на лавку. Его взгляд был пустым, устремлённым в одну точку. На лице застыло выражение смертельной усталости.
— Я всё расскажу, мам. Только сперва поесть дай. Голод такой, что кишки сводит. Измотался в дороге.
Клавдия Петровна засуетилась, мигом поставила перед ним тарелку с горячим супом, положила краюху хлеба. Иван набросился на еду с какой-то звериной жадностью, заглатывая куски, почти не жуя. Движения его были резкими, будто он боялся, что еду отнимут.
В колеблющемся свете керосинки она не сводила с него глаз.
— Ну теперь-то скажешь, сынок? Где был? Говорят, деревенская жизнь тебе опостылела, вот и подался за лёгким хлебом. Да только я знаю, ты не такой. Что случилось-то? На работе что?
Иван проглотил очередной кусок и, не поднимая глаз, глухо произнёс:
— Я не в город ходил, мам. В Заречье подался, к Михалычу на покос. Он в тот день как раз расплатиться должен был. Получил деньги и к вечеру домой двинул.
Путь неблизкий. Солнце уже за лес садилось. Устал я, как собака. Во фляге ни капли воды не осталось, а в горле — будто наждачкой трут. А дорога та, сама знаешь, полями да перелесками идёт. Ни души вокруг, ни избы. И тут я вспомнил про тот старый колодец, что у Бесова оврага стоит. Другого выхода не было, пришлось к нему свернуть.
Иван зачерпнул ещё ложку. Дыхание Клавдии Петровны перехватило. Про тот колодец в деревне все знают. Стороной обходят.
— И что… что дальше, сынок?
Иван опустил голову ещё ниже, так что его лица почти не стало видно в тени.
— Нашёл я его… Заросший весь, в кустах бузины спрятался. Сруб мхом весь покрылся, а вода в нём чёрная, густая, будто сама ночь в ней растворилась. Воздух там какой-то другой, тяжёлый. Холод по спине моей пробежал, будто кто ледяной рукой по загривку провёл. В кустах всё шорохи какие-то мерещутся, треск. Жутко стало.
Огляделся вокруг — ни ведра, ни верёвки. А жажда такая, что в глазах темнеет. Стою, как вкопанный. И тут за срубом — стук. Я вздрогнул. На краю колодца, чуть в стороне, сидит мужик.
На вид лет под пятьдесят, постарше меня будет. Рубаха расстёгнута, лицо в пыли, видать, тоже с поля возвращался. Он на меня посмотрел и ухмыльнулся. Ухмылка эта… вроде простая, мужицкая, а от неё внутри — мороз.
— Пить хочешь, мил человек?
— Хочу, отец. Фляга пустая, а до деревни ещё топать и топать.
Мужик молча поднялся, подошёл к колодцу. Нагнулся и вытащил из густой травы старое железное ведро с привязанной к нему гнилой на вид верёвкой. Приладил её и с грохотом бросил ведро вниз.
— На, испей. Сразу полегчает.
Я припал к ведру, сделал несколько больших, жадных глотков. Вода была ледяной, но вкус у неё был странный. С какой-то горькой примесью, то ли тины, то ли ещё чего. Я покосился на мужичка. Он всё так же на меня смотрел, не отрываясь, с той же загадочной ухмылкой. Страх снова шевельнулся внутри, но я его задавил.
— Откуда путь держишь, парень?
— Из Заречья. У Михалыча на сенокосе был.
— А, Заречье… Знаем такое. Семья-то есть?
— Мать одна. Сам за всё отвечаю.
Я присел на валун неподалёку, убирая флягу в вещмешок. А глаза его всё так и буравили меня. В голосе его было что-то вкрадчивое, располагающее, будто старые знакомые встретились.
— А ты сам-то откуда, отец?
— Да с соседней деревни. Семья, дети, хозяйство… всё как у людей. Кстати, махорки у тебя не найдётся? Свой кисет забыл сегодня. Привычка дурная, а присосался так, что не отпустит.
— А как же, — говорю, — есть. Сам грешу этим делом после долгого дня.
Я пошарил в кармане, достал бумажный свёрток с самосадом, протянул ему. Мужик взял, высыпал щепоть на ладонь… и вдруг как хлопнет в ладоши! Пыль табачная взметнулась, а он её прямо с воздуха ртом поймал. И снова эта его жуткая ухмылка.
— Что это ты, отец? Фокус какой?
— Привычка у меня такая. Все удивляются. Спасибо за табак.
— Да и тебе спасибо, отец, за воду. Если б не ты, так бы и свалился тут от жажды.
— Да, я тебе помог, — он шагнул ко мне ближе. — Только за любую помощь мою платить надо. Теперь и мне от тебя кое-что нужно.
— Что ж тебе нужно, отец?
— А жизнь твоя.
У меня всё внутри так и оборвалось. И вдруг лицо его на глазах меняться начало. Кожа потемнела и натянулась на черепе, зубы вылезли вперёд, жёлтые и острые, как у зверя. Глаза вспыхнули красными угольками. Звериный хохот, который вырвался из его глотки, отдавался эхом от деревьев.
Схватил меня за руку. Хватка — стальные тиски.
— Пусти! Помогите! — кричу.
— Всякий, кто к этому колодцу приходит, всякий, кто со мной заговорит, кончает одинаково. Не уйдёшь и ты, Ванька. Твоя жизнь теперь моя!
Эта тварь потащила меня к срубу. Я упирался, врывался в землю ногами, но силы были неравны.
— Мам… я не знаю, кто это был… Я кричал, я бился… а потом всё померкло.
— Ванька, что ты несёшь такое?!
В этот момент фитиль керосинки зашипел и погас. Избу накрыла непроглядная тьма. Лицо Ивана растворилось в ней, но его голос, изменившийся в гулкое, будто доносился со дна глубокой ямы, прозвучал прямо над ухом у Клавдии Петровны.
— Я так и не выбрался. Мама, я там.
— Бес! Это бес! — закричала Клавдия. — Ванька, ты же здесь, сынок, я ничего не понимаю!
Дрожащие руки Клавдии Петровны нашарили на столе коробок. Спичка вспыхнула, осветив комнату.
На лавке никого не было.
— ВАНЬКА!
Её пронзительный крик разорвал ночную тишину. Тело затрясло в ознобе.
…Она резко распахнула глаза.
За окном брезжил рассвет. Она сидела на своём табурете, вся в холодном поту. Сон. Это был просто страшный сон. Но сердце отказывалось в это верить. Её взгляд упал на пол, туда, где только что сидел Иван.
На старых половицах чернела лужа грязной, затхлой воды. А в ней плавал недоеденный, размокший кусок хлеба, покрытый зелёной тиной.
— ЛЮДИ! — её крик перешёл в дикий вой. — ПОМОГИТЕ! МОЙ ВАНЬКА! ОН У КОЛОДЦА!
Прибежавшие на крик соседи бросились за ней к Бесову оврагу. У самого края заросшего колодца лежали стоптанные сапоги Ивана и его пустой кисет из-под махорки. Один самый отчаянный мужик, обвязавшись верёвками, спустился вниз.
Тело Ивана он нашёл почти сразу. Раздувшееся, белое, оно плавало на поверхности чёрной воды. Его белёсые глаза были широко открыты, и в них навсегда застыл ужас.
…Ужас последней минуты его жизни.
Подписаться на Пикабу Познавательный. и Пикабу: Истории из жизни.