©
Данное произведение не рекомендуется к прочтению лицам младше 18 лет.
Часть 38. Кабацкие истории и Клава Мерседес.
После выпитого дворник Василий продолжил обсуждать семейный подряд Кузьмича.
— Такой же жулик и прохвост его сыночек Савелий, который в кабаке был местным вышибалой по кличке Держиморда. О таких в народе говорят: «Сила есть – ума не надо». Как говорится, яблоко от яблони недалеко падает.
И там же работает поваром у Кузьмича старший его братец по имени Казимир, такой же Мурло. Три Мурла в одном кабаке - это перебор, как в игральных картах «Очко».
— Мурло на Мурле сидит и Мурлом погоняет, — сделал неутешительный вывод о семейном подряде Туманов и добавил:
— Они же варюги первостатейные, каких поискать надо, как три брата-акробата…Варсись варсить сельмонц аф порхкадьсы (ворон ворону глаз не выклюет).
— Неа, они клоуны-фокусники. Кхе-хе-хе.
— Да!
Они оба пришли к единому мнению, что в этом кабаке «Бродячая собака» собирается паршивый народец, как и его хозяин с братцем и его сынком. Конечно же, окромя их самих.
Василий залез правой рукой к себе в карман пальто, достал оттуда пачку папирос «Наша марка». Затем щелчком левой руки лихо выбил из пачки одну папиросу, немного помял и засунул в рот. После чего достал из этого же кармана коробок спичек фабрики «Чепца», вынул из коробка спичку и чиркнул об коробок, которая мгновенно зажглась.
Поднося зажженную спичку к папиросе, он сделал несколько смачных затяжек и пустил длинный клуб табачного дыма в сторону Туманова. Василий, задумавшись маленько и собравшись с мыслями, продолжил рассказывать с чего начал.
— Короче, сижу я за столом со своими дружками: молодым армянином по имени Армен Хачатрян и Лёхой Никифоровым, которых ты хорошо знаешь. Поляна накрыта, всё чин по чину, не хуже других.
— Кучеряво жить ты стал, Василий! Ты случайно не снюхался с жуликами? Кхе-хе-хе.
— Окстись! Намедни халтура подвернулась очень приличная. Вот я решил это дело обмыть, — щёлкнул пальцем в области шеи Василий.
— Кучеряво жить не запретишь.
— Я же не каждый день шикую на широкую ногу.
— Правильно, веселись и пей, как в последний раз. Но, как сказал однажды писатель Фёдор Михайлович Достоевский: «Если все идет хорошо – наслаждайся, это не будет длиться вечно!»
— Золотые слова, Серафимыч! Там на небеси тебе не поднесут чарочку для услады, — уха-ха-ха. Вот сижу со своими корешами, отдыхаю, наслаждаюсь кабацкой атмосферой. Как вдруг в помещении «Бродячая собака», в проёме входной двери, где я сидел за столом со своими дружками, из-за бархатной занавески, что закрывала входную дверь, появилась громадная грудь.
А через минуту зашла она сама, обладательница этого огромного до безобразия бюста. И кто это была? Правильно, нетрудно было догадаться - она же сама Клава с нашего базара, — уха-ха-ха, - вот рос, рос такой маленький розовый поросеночек… А чаво потом-то выросло… Уха-ха-ха.
— Эхе-хе-хе, выросло, то выросло, этот скульптор, который возвоял такую махину, не может теперь отсечь от неё всё лишнее… Кхе-хе-хе.
— Почему?
— Этот горе-скульптор вместо того, чтобы отсечь от неё всё лишнее, —Василий Серафимович, смеясь, показал руками большой объём её талии и рост Гулливера, — налепливает на неё всё лишнее и лишнее… Кхе-хе-хе.
— Кто такой горе-скульптор?
— Она же и сама… Кхе-хе-хе.
Василий через смех продолжил: — Не буду дальше описывать все её женские прелести, ты же о них хорошо знаешь, Серафимыч, и не понаслышке…
— А чё её описывать, путь патологоанатом её и описывает. Кхе-хе-хе.
— Ох, как же тяжко придётся этому патологоанатому, когда будет описывать все её прелести, накопленные с годами трудового стажа… Уха-ха-ха. — А ты знаешь, Серафимыч, какая у Клавы подпольная кличка?
— Нет же, подскажи?
— «Мерседес».
— Так это же название у немчуры автомобиля внутреннего сгорания.
— Не надо путать с названием немецкой автомашины «Мерседес». Это испанское женское имя, она взяла его от Марии де лас Мерседес «Богоматерь».
Василий Серафимович не услышал и переспросил:
— К какой такой матери?
— Да не к той матери… куда обычно посылают в ходе ссоры. А «Богоматерь Милосердия» или «Мария Милосердия».
— Ага! Она такая милосердная… что готова за пол-литра всех мужиков-сирот пригреть у себя на груди и накормить той же грудью. Тьфу её… Меценатка хренова, — раздосадованный услышанным Туманов зло добавил:
— Вот же стерва! Взяла же себе святое имя со своими пороками… Хоть бы постыдилась бы. В рот её чих-пых.
— Стыдно у кого видно! А сейчас стыдно тому, у кого показать нечего. — Уха-ха-ха. Затем Василий дал полную характеристику её умственной отсталости.
— Сама Клава что ни скажет и сама же смеётся, хи-хи-ха-ха. Хотя это было совсем не смешно. В общем, она полная дура, каких поискать ещё надо. И тут же спел на эту тему частушку:
— Дура, дура, дура я, дура я проклятая.
У него четыре дуры, а я дура пятая…
Василий Серафимович сделал для себя такой неутешительный вывод.
— За всю большую прожитую не сахарную жизнь я страшно боюсь неумных, глупых людей. Особливо баб с их куриными мозгами. Невозможно предугадать, что они отчебучат в очередной раз. И как с такими вести тары-бары-растабары, не съезжая на их птичий язык.
— Золотые слова, Серафимыч! Уха-ха-ха!
— Ага! Ведь прозвища дают не просто так, они зачастую отражают лучшую или худшую сущность человека, чем простая характеристика. А здесь была допущена грубейшая ошибка, дав ей не по заслугам святое прозвище, как «Мерседес» этой стерве… Раскудрить её через коромысло. Эхе-хе-хе.
Василий, еле сдерживая смех сквозь слёзы, не согласился и высказал своё мнение:
— Может, почитатель и небожитель её неземной красоты, Клавы, решил по-другому, дав прозвище «Мерседес». Как говорится в таких случаях: «На вкус и цвет товарищей нет».
— Кхе-хе-хе… Может, этот воздыхатель имел в виду двухтонный грузовик «Мерседес?…»
— Точно! Гружённый углём с большой горкой. Уха-ха-ха.
Насмеявшись вдоволь, Василий продолжил.
— Ну, так вот, продолжаю, с чего начал. Клава, шевеля своими огромными боками, неспешно прошлась по кругу в зале, делая реверанс всем своим знакомым и незнакомым.
В этот день на свою беду пришёл в кабак очень любвеобильный франт, кутёжник, интриган и прохвост Афанасий по кличке Чубчик. Он присел за стол, сделал себе нехилый заказ. Пьёт себе, уплетает харчи.
На его беду мимо проходила Клава. Она, когда увидела свою давнюю любовь-морковь, своего отпетого махрового жулика Чубчика, тут же к нему подскочила, да так, что под её ногами затрещали половые доски.
— Извини, что перебиваю тебя, Василий. Но ты скажи мне на милость, почему баб тянет к отпетым мерзавцам и прохвостам? А не к нормальным мужикам?
— Такие бабы, как Клава, любят дерзких и фартовых. А не разную размазню… Все бабы, как Клава, в душе хотели бы походить на них.
— Как знаменитая воровка Сонька-Золотая Ручка?
— Безусловно! В тихом омуте черти водятся.
— Да уж. Душа - потёмки.
— Об чём речь. Продолжаю.
— Клава подбежала к столику Афанасия и, осмотрев своими жадными глазищами, чаво лежит на столе, а на столе было чем поживиться на халяву ей, и, облизнув свои большие губищи, как у коровы, она кокетливо говорит Чубчику:
— Я недавно сбросила десять килограммов, – сказала она с придыханием в сердце, набивая тем самым себе цену, – и у меня столько энергии, что я могу зажечь твой большой маяк. А сама ржёт, как лошадь.
Афанасий с сарказмом ответил ей:
— Во-первых, моя лампочка на маяке сразу перегорит от такой бешеной волны «Сирены».
— Хам!… – как бы обиженно ответила она, а сама своими глазищами шарит по накрытому столу. Она была готова и его заодно проглотить, не подавившись.
Афанасий оценивающе посмотрел на Клаву, как мясник на большую жирную свинью перед тем, как её забить. Не найдя в ней каких-либо изменений в положительную сторону, с разочарованием сообщил:
— Во-вторых, по тебе не заметно сброшенные десять кило, когда мы расстались с тобой намедни… А сейчас ты сколько весишь? Моя румяная пышечка.
Клава на оскорбительный комплимент надула свои громадные губищи на всё лицо. У неё же губы больше, чем у самой большой коровы – и так, с обиженным выражением лица, ответила: – Какой же у тебя дурной тон, Чубчик. Об этом неприлично спрашивать даму, о её очаровательных прелестях.
Афанасий, смеясь, дал нелестную оценку в её сторону, сказав:
— Да уж, твои прелести, Клава, нужно, как минимум, втроём обхватывать, только одну твою талию…
— Чубчик, ты опять мне хамишь! – ответила она, – а у тебя в добавок длинный язык и безобразный характер.
— Клава, ты здесь права на все сто! Ты сама знаешь, что у меня длинней…– смеясь, дал тонкий намёк на толстые обстоятельства… Я же в институте благородных девиц не обучался. Меня воспитала нехорошая улица, где я родился и рос. А там были свои суровые законы и порядки. Так, что извини, подвинься.
— Я тебя постараюсь перевоспитать, – ласково прошептала она Чубчику на ушко.
— Ага! – Афанасий расхохотался и ответил Клаве, – нашлась здесь воспитательница детского сада хренова. Меня исправит только могила, как горбатого.
— Ну, не сердись, мой пупсик, и обними меня, – ласково сказала Клава и навалилась грудями на Чубчика.
Голова Афанасия оказалась между двумя её огромными грудями, как в слесарных тисках. Её груди, как желе, перекатывались из стороны в сторону, как большие волны на море.
Затем Клава своими ручищами сжала свои груди с двух сторон одновременно, да так, что голова Чубчика враз ушла вниз за её буйки. Он задыхался от навалившейся на него огромный волны. Чубчик кое-как выплыл из её омута. Отдышавшись в меру, он язвительно подметил:
— Ты, наверное, на пирожках росла? Пышечка моя!
— Неа, – ответила Клава, сияя широченной своей дурной улыбкой, — на сале с чесноком и галушками, мой милый Чубчик.
— Ого! – удивился Афанасий и насмешливо, с иронией, посоветовал ей: — Ну нельзя же, моя дорогая, злоупотреблять каждый день чесноком. От чеснока худеют…
— Ты мне льстишь, дорогой, – ах-ах-ах, – кокетливо ответила она, подбирая свои пышные бюсты, — красота требует жертв.
— Зачем же морить себя голодом, когда есть другие способы похудеть, — посоветовал с подвохом Афанасий.
— И какие же? — с большим удивлением спросила Клава.
— Вот такие, — Афанасий показал непристойное движение руками вперёд-назад…
— Хамло! Но я тебе прощаю, Чубчик. Люблю я дерзких мужчин, — сообщила она с пафосом.
Афанасий, разведя свои руки в разные стороны, прошёлся сверху вниз по её огромным габаритам и с восхищением заявил:
— Я же люблю такие пышные формы, как у тебя, Клава, — Афанасий сказал, не осознав до конца, что за этим последует.
Клава не поверила услышанному и от такой радости воскликнула:
— Да-да! — она радостно заорала, как корабельная сирена. С визгом и криком: «Мой котяра!» — да как прыгнет она вся без остатка на Чубчика, как голодная кошка. При этом выставила вперёд руки, изобразив пальцами рук когти хищного зверя и замяукала: «Мяу-мяу-мяу», как та голодная помойная кошка, которая до халявной жратвы добралась.
Туманов, хохоча, дал свою оценку агрессивному поведению Клавы.
— Если так, то она была ну уж очень слишком голодная до мужика… Кхе-хе-хе.
— Да Клаве хоть цельный взвод подавай. Да ещё скажет она, маловато будет, что её не накормили досыта… и попросит ещё усиленной добавки… Уха-ха-ха.
— Прямо как наша императрица Екатерина Вторая со своим зверским аппетитом на мужиков… Ёксель-моксель, — Василий Серафимович помотал головой, улыбаясь, добавил: — Может, Клава родственница будет нашей Катьке?
Василий, возразив с юмором, ответил:
— Неа, вряд ли с таким свиным рылом да в калашный ряд… Но она такая же жаркая женщина, что в парилку ходить не надо… Уха-ха-ха.
— Тебя парила?
— Не рискнул. — Уха-ха-ха.
— А чё так? — Кхе-хе-хе.
— Такую бешеную жару не переношу — Уха-ха-ха.
— Кхе-хе-хе — и чаво было дальше?
— Ну так вот, Клава своим седалищем, как большой огромный шифоньер со своим весом центнер с большим гаком, как брякнется на колени Чубчика. И такой раздался громкий хруст — хрррясть!…
— Чё, Клава поломала коленки Чубчика?
— Если бы так! Но под ними двоими, сидящими на одном стуле, не выдержали ножки, которые все разом одновременно подломились. И они оба понеслись с дикой скоростью с ветерком…
— Куды?
— Куды, куды, туды! — Василий показал указательным пальцем в пол и, смеясь, сказал: — В преисподнюю! Вот куды.
— Оба?
— Неа, Чубчик прошёл в преисподнюю, а она вот нет.
— Почему?
— Груди у ней застряли, уха-ха-ха, — и ни туды и ни сюда… Василий показал руками её большие груди, как большой спасательный круг на воде.
— Живучая падла! Кхе-хе-хе.
— Угу!
Василий прочитал стихотворение:
— Расскажи мне, скольких ты ласкала?
Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?
Знаю я — они прошли, как тени,
Не коснувшись твоего огня,
Многим ты садилась на колени,
А теперь сидишь вот у меня…
Василий Серафимович вспомнил, что где-то он слышал это стихотворение, и даже недавно. Освежая свою память, он спросил у Василия, чьи эти стихи будут?
— Это замечательное стихотворение написал наш постоялец, живущий в номере 5.
— Как его зовут? — с трепетом в душе и большим нетерпением спросил Василий Серафимович. У него аж под ложечкой заныло.
— Рязанский поэт Сергей Александрович Есенин.
Василий Серафимович услышал до боли знакомое имя и от большого восторга хлопнул руками себе по коленям, воскликнул:
— Ого! Да я только что с ним выпивал. И Сергей Есенин ушёл перед твоим приходом. И пил вот из этого гранёного стакана, у которого верх чуть отколот. И из которого сейчас пью и я.
Он засмеялся, вспомнив о недавнем с ним застолье.
— Я тебя поздравляю! Сергей Александрович Есенин — знаменитая личность, и его книги со стихами продаются во многих книжных лавках.
Василий Серафимович, улыбнувшись, уже окончательно убедился, что Сергей Есенин рассказывал о себе правду. У него ещё были смутные сомнения по поводу него. Но они улетучились вмиг, когда Василий подтвердил, что Сергей был тот человек, за которого он себя выдавал. Затем он подмигнул Василию со словами:
— Я тебе потом расскажу, как весело мы бухали вместе с Сергеем Есениным. Не буду тебя отвлекать, Василий, а чё дальше было?
— Чё, чё, через плечо! Чубчик только своими харчами похвастался и отделался лёгким испугом. А Клаве хоть бы хны!
— По слухам, она была раньше дояркой в коровнике при сыроварне.
— Точняк! Сейчас она доит всех мужиков… Уха-ха-ха.
— Руки же помнят… Кхе-хе-хе. Мастерство не пропьёшь. Ёшкин кот.
— Дай же мне дорассказать концовку, чаво было дальше. А дальше было ни так уж смешно для них обоих. Тут же подскочил хозяин Кузьмич. Да как заорёт на Клаву всех его бед и таким благим матом загнул: «Мать твою через мать… Ты двухтонная «Мерседес!» Чего здесь творишь!? На тебя и мебели не напасёшься! Ты здесь у меня на миллион рублей убытка! А так как у тебя брать нечего, кроме твоей натуры, которая мне и задаром не нужна, отработаешь у меня половой.
— Тряпкой?... Кхе-хе-хе.
— Шваброй!… Уха-ха-ха.
— Это то ещё болото, в которое попадёшь, и она так тебя засосёт, что не вылезешь из неё.
Туманов тут же прочитал двустишие:
— Меня засосала весьма жирная трясина.
Где по пьяной лавочке зашёл не в то болото я!…
Василий с умилением посмеялся и продолжил:
— На этом мой рассказ, конечно же, не окончен. Он только набирает большие обороты, как двигатель внутреннего сгорания. В моей трагикомичной эпопее нельзя обойтись без любвеобильной Гали-тапёрши, которая каждый вечер играла на рояле, создавая своей музыкой весёлое настроение кабацкой публике.
Как ты знаешь, Серафимыч, она росточком от горшка два вершка, такая худая, как мой велосипед, который стоит у меня в сарае. Уха-ха-ха.
— Ну да, куда же без этой Гали. Это же как баня без веника… Эхе-хе-хе. А сколько лет этой принцессе на горшке?
— Вот чего-чего, того не знаю. Но, судя по ней, она не молода и не стара, как говорится в таких случаях, в рассвете своих жизненных сил. Вот эта та самая жизненная сила у неё бьёт ключом, иногда даже через край. Сразу по ней было видно, что эта Галя с «твёрдым» характером, которая прошла «Огонь! Воду! И медные трубы!» И кое-чего ещё… Уха-ха-ха.
— Галя, как царевна-лягушка!
— Да, не спорю насчет этого тобой, Серафимыч. Она некрасиво угловато страшная, как моя жизнь. Хотя она каждый божий день штукатурит своё личико до безобразия для сказки для взрослых на ночь «Баба-Яга костяная нога». И как всегда с папироской во рту, что придаёт её образу особую пикантность.
На своей голове она носит модную по нынешним временам одну и ту же причёску «Взрыв на макаронной фабрике», «Я упала с самосвала, тормозила головой». Уха-ха-ха.
Но здесь что удивительно, Серафимыч, что все мужики, как один, не сговариваясь, влюбляются в Галю-тапёршу в аккурат перед закрытием кабака. И вот тогда от этих хмельных поклонников у ней нет отбоя. Она же ликует и чувствует себя принцессой на этом празднике жизни.
Где уже теперь-то она сама может позволить себе выбрать кобеля по своей душе. Те смелые мужики, которым уже было море по колено, и таким как они не было чего терять, так как терять было нечего, всё было уже пропито в кабаке.
Мужики пьяные вдрызг подходили к ней неуверенными шагами со своими флюидами… со словами — «Я приполз к вам в чёрном фраке, грациозный, как рояль». Рояль был не первой свежести, как они сами.
Затем они падали штабелями перед её кавалерийскими ногами, кто навзничь, кто приползал на карачках, предлагая ей наперебой свою руку и сердце.
— Ого! Этой клюшке?
— Нет некрасивых баб, есть мало выпитой водки.
— Я уже слышал не раз эту присказку. Но я столько не выпью… Кхе-хе-хе.
— А вот надетая наволочка на голову творит чудеса…Уха-ха-ха. — Не пробовал, Серафимыч?
Василий Серафимович посмотрел вниз своего паха, там где начинался его гульфик, смеясь, переубедил в обратном Василия.
— Неа, мой младший брат никогда в жизни не поверит в такие чудеса… Уха-ха-ха, — и вряд ли я его уговорю на самоубийственный подвиг… Эхе-хе-хе. Рассказываю тебе анекдот:
— Некрасивая дама наняла извозчика и встревоженно спросила: — Ваша лошадь не понесёт, она не пугливая? — Ничего, садитесь, она не оглядывается.
— Серафимыч! Алаверды!
— Старый еврей учит молодого: Мойша! Таки никогда не женись на красивой! Красивая может тебя бросить! Дядя Яша, но ведь и некрасивая может меня бросить! Да и хрен бы с ней!…
Оба посмеялись с долей юмора на злобу дня.
Продолжение следует.