Шестого мартомая Кора Дорн вышла из ущелья, и перед ее серыми глазами открылась обширная горная долина: открытые поля, редкие деревья и вздымающиеся каменные великаны. Резкий порыв ветра рванул пряди ее пепельных ирокезов, переходящих в пушистые хвосты, и она, вздрогнув, поспешно оправила потертую тунику и пончо, на котором узоры, вышитые бабушкой, уже поблекли. Весна только началась, и колючий воздух гор заставлял кутаться плотнее.
Взгляд Коры медленно скользнул по просторам, скалам вдали, останавливаясь на одном, потом на другом уступе, выискивая подходящее место для стоянки. Усталость тянула ее к земле, и несколько дней отдыха были не прихотью, а суровой необходимостью.
Спускаясь ниже в долину, Кора приблизилась к древнему монолиту, чья поверхность была изъедена временем и покрыта грязью и пылью. Под ногами что-то хрустнуло — резко, с сухим щелчком. Девушка отшатнулась, и очередной порыв ветра разорвал покров из пожухлой травы, обнажив бледные, обглоданные кости. Очертания были слишком узнаваемы, слишком человеческие.
Рядом, в неестественном танце, застыл выбеленный хитиновый остов. Сегменты лап, размером с ее руку, торчали из земли, а пустые глазницы огромной, расколотой головы смотрели в свинцовое небо.
Оставив за спиной мрачный монолит и его немых стражей, Кора углубилась в степь. Вскоре пейзаж начал меняться: земля под ногами посветлела, стала сыпучей.
Она вышла на небольшую песчаную площадку, и взгляд ее сразу же выхватил в ее центре одинокий силуэт дерева-великана. Из сухого песка, словно отрицая саму природу этого места, вздымался к небу великан Анима. Его ветви, причудливо изгибаясь, простирались и ввысь, к облакам, и вширь, бросая на землю узорчатые тени. Длинные тонкие листья нежно голубого цвета, собранные в пышные, напоминающие взъерошенные гнезда пучки, окружали яркие сияющие плоды. Белые фрукты висели, переливаясь на солнце, жемчужинами.
Внезапно из густой листвы выпорхнула крупная птица — ярко-алая грудь вспыхнула на солнце, синие крылья рассекли воздух. С резким, пронзительным криком она пронеслась прямо над ее головой. Кора резко пригнулась, и рука сама потянулась к волосам.
Птица скрылась вдали, и Кора двинулась прочь от дерева. Она шла по открытому полю, где не было ни деревьев, ни укрытий — только бескрайняя трава да свинцовое небо над головой.
Вскоре в воздухе повеяло прохладной сыростью, а еще через несколько минут она вышла к небольшому озерцу с низкими, глинистыми берегами, которые густо заросли болотной травой. Вода была темной и неподвижной.
Прежде чем сделать глоток, она опустила ладонь в озерцо, и ледяной укол пронзил пальцы. Купаться в такую погоду было бы холодно. Смыв с руки дорожную пыль, Кора обтерла лицо влажной прохладной ладонью. Этого пока было достаточно.
Кора обошла озерцо, отыскав невдалеке сухостой. Она обломала хрупкие, мертвые ветки, нагружая охапку, пока та не стала отяжелевшим вязанком. С этим грузом она вернулась к дереву Анима.
Песчаная полянка под его сенью была пуста, но там, где песок уступал место дерну и высокой траве, взгляд ее выхватил знакомые приземистые кустики, усыпанные темно-фиолетовыми ягодами. Горсть их оказалась терпкой и кисловатой, но сытной. Чуть поодаль, в зарослях у кромки песка, золотили свои головки одуванчики.
Для ночлега она присмотрела неглубокую расселину южнее озера. Пещерка оказалась тесной и низкой. Пришлось взяться за работу: подобрав с земли прочный осколок сланца, она принялась рыхлить сырую глину у входа, расширяя проем. К закату, когда небо на западе заалело, ее новый кров был готов — тесный, сырой, но свой.
Развести костер внутри не получилось — пещерка и без того была тесной, а дым сразу же заполнил бы всё пространство. Пришлось сложить очаг прямо у входа, под открытым небом.
Пламя затрещало, отбрасывая на каменную стену прыгающие тени. Тепло разливалось по телу, прогоняя сырую прохладу вечера. Устроившись на своем пончо, Кора принялась за ужин: горсть терпких ягод и сочные стебли одуванчиков. Простая еда казалась сейчас настоящим пиром. Глаза сами собой закрывались от усталости, а мерный треск поленьев сливался с тишиной долины.