Родился и вырос я на пустынной планете Дюна, что затерялась на самых окраинах Изведанной Вселенной. Здесь, под двумя лунами, в основном занимались земледелием и добычей красного минерала, который до сих пор широко применяется в современной промышленности. Старики говорили, что в былые времена этого минерала на планете было очень много. Рассказывали легенды о войнах, когда Великие Дома и орды пришельцев сражались за право контролировать эти земли и вести здесь добычу. В настоящее время источники минерала иссякли и то, что добывается сейчас - просто жалкие крохи. Песок с пустошей просеивается с помощью громадных машин, которых здесь простецки называют - "Харвестеры".
Мой дед был одним из тех, кого здесь называли сейлордами - он не принадлежал ни одному из Великих Домов, но оставался владельцем одного из крупных месторождений, оказывая поддержку местным лордам. Мой отец, как и положено наследнику, продолжил его дело, выстраивая свою маленькую империю среди песков. Настало время и мне стать управляющим семейного дела.
Предстоял обряд встречи с песчаным червем лицом к лицу – настоящий экзамен на звание сейлорда, того кто сживается с самой планетой, чья воля должна заставить саму пустыню признать его право стоять выше других. Я уже слышал нарастающий гул, рождающийся в глубинах, и видел, как по горизонту начинает плыть песчаная рябь, предвещая появление гигантской пасти червя.
Но в тот самый миг, когда судьба всего моего рода должна была решиться в поединке с древним хозяином Дюны, в мою судьбу вмешался Его Величество Случай.
Небо над пустыней рассекли стальные корпуса федеральных эсминцев, отбрасывающие на песок исполинские, как сама смерть, тени. Война Федерации с Королевством Стагнаатро за приграничные планеты, дотоле бывшая для нас лишь далекими всполохами на новостных лентах, пришла на Дюну. Мой обряд был прерван, а мое право быть сейлордом заменено на повестку в космофлот.
Отец, закалённый в бесконечных шахтёрских конфликтах, ушёл в десант. А я сел за штурвал учебного истребителя в летном корпусе. Песок Дюны сменился звёздной пылью, а вместо рёва гигантских червей моим спутником стал гул ускорителей. Мне не суждено было узнать, смог бы я договориться с планетой. Вместо этого я учился уничтожать вражеские флотилии.
Я был прилежным курсантом и через год был уже на фронте. Через два года дослужился до помощника капитана. Две крупные баталии с врагом стали моим истинным обрядом инициации. Там не нужно было договариваться с червями — только с плазмой в топливных магистралях и призрачным страхом в горле.
А потом война, как это часто бывает, кончилась внезапно и безлико — объявлением по общему каналу о победе Федерации. Нас, тысяч капитанов и лейтенантов, ставших ненужными, отправили по домам.
На Дюне нас встречали как героев. Полгода я купался в лучах славы и внимания прекрасных дам. Мой парадный китель с позолоченными нашивками капитана дальнего плавания был лучшим аргументом в глазах местных красавиц. Но вскоре мне наскучили эти празднества. Слишком уж напоминали они ритуальные пляски перед лицом неминучего — только вместо песчаного червя меня поджидала бессмысленная жизнь в роли почетного экспоната. И снова, как когда-то в юности, захотелось услышать гул ускорителей и ощутить дрожание корабля.
Отец вернулся домой, увешанный орденами, с пожизненным правом на лучшие курорты Федерации, но без правой ноги и левой кисти. Протезы щёлкали и гудели, когда он двигался, словно напоминая, что война не отпускает так просто. Однако в его глазах по-прежнему горел огонь. Он не унывал. В его голове, отточенной годами командования, созрел план, которым он спешил со мной поделиться.
«Сын, — сказал он однажды вечером, глядя на закат, окрашивающий дюны в багровые тона, — мы с тобой рождены не для того, чтобы сидеть на песке и слушать, как ветер поёт нам колыбельные. Мы — из тех, кто прокладывает путь среди звезд». Отцу, как и мне, не сиделось на Дюне. Мы оба знали, что настоящая жизнь — там, за пределами этой планеты, в гуще звёздной пыли среди космического простора.
После продажи семейного бизнеса, нам хватило денег на покупку десантного судна, переделанного умелыми руками в торговый корабль. Несколько лет мы бороздили космос, торгуя всем подряд — от титановых слитков до запрещенных нейросхем. Все эти годы «Гром» был нашим домом. Каждый сварной шов хранил память о наших руках и пережитых приключениях.
Позднее, скопив достаточно кредитов, мы купили литейный заводик на Хромаксе, чтобы наш «Гром» больше не зависел от чужих капризов. И тогда мы вдохнули в него новую жизнь. Сделали полный апгрейд электронных систем, и старый добрый «Гром» преобразился. Новые сенсоры теперь видели дальше, а турели с плазмометами били точнее. Но главное — мы установили «Систему».
Мы летали по самым опасным маршрутам, среди искореженного металла и отчаяния, но на борту «Грома» всегда пахло хвойным чаффи — тем самым, что готовил отец на стареньком термопоте. А «Система», наш молчаливый компаньон, следила за показаниями и напоминала отцу о приеме лекарств. Она стала частью семьи — голосом корабля, что хранил наши истории, наши шрамы и нашу веру в то, что где-то там, среди звезд, есть место, где мы наконец обретем покой.
Идею программы бортового помощника отец вынашивал еще во время службы. И когда он осел на Хромаксе, у него было достаточно времени, чтобы посвятить его воплощению своих идей.
«Система» оказалась настолько совершенной, что даже космофлот, обычно не спешивший признавать частные разработки, выложил за эксклюзивные права кругленькую сумму. Этих денег хватило бы на безбедную жизнь, но отец мечтал о другом — о титановой шахте, что должна была стать началом нашей промышленной империи.
Я ушёл в поисковую экспедицию, когда здоровье отца уже начало сдавать. Мы спорили до хрипоты — он требовал, чтобы я летел, я хотел остаться. «Шахты не ждут, сынок», — сказал он напоследок, и его механическая рука сдавила моё плече с неожиданной силой.
В мое отсутствие умер отец. Известие о его смерти я получил как раз по возвращении из поисковой экспедиции, в которой была обнаружена планета с богатыми залежами титановой руды - дешевого сырья для нашего литейного завода.
После оформления всех юридических дел, связанных с завещанием, я загрузил трюм "Грома" деталями, необходимыми для постройки шахты, и отправился в путь, доверив литейку толковому управляющему.
В экстремальных условиях «Система» показала себя блестяще. Она рассчитывала маневры с хладнокровием, недоступным живому пилоту, и её ровный голос оставался спокойным даже тогда, когда датчики зашкаливали от перегрузок. Кажется, в эти последние минуты я слышал в её алгоритмах эхо отцовского упрямства — того самого, что заставляло его снова и снова подниматься после каждого падения.
Как жаль, что этот полет стал для «Грома» последним. Вместе мы прошли через бури и астероидные поля, но сейчас, глядя на искореженные панели и залитый аварийной подсветкой мостик, я понимаю — наш верный корабль, наш дом, разбит в хлам. Мы вложили в него душу, но не смогли сберечь.