— Галина Ивановна, я слышу вас плохо, — Вера прижала телефон к уху и остановилась у почтовых ящиков. — Повторите.
Свекровь говорила громко, как всегда говорила по телефону — будто связь обрывалась именно в то место, которое ей было важно.
— Антону плохо. Инфаркт. Первый Городской. Ты едешь или нет?
Вера смотрела на свой почтовый ящик — старый, с поцарапанной цифрой «47», — и молчала. За окном подъезда шёл март 2018 года, мокрый и грязный. Антон лежал в реанимации. Ей было сорок один год.
— Еду, — сказала она, и это было правдой.
В машине она не торопилась. Включила печку, поставила вытекать лёд с лобового стекла и думала о том, что три часа назад стояла вот так же у этих ящиков и слышала разговор, который не предназначался ей.
Три часа назад она вернулась с работы. Зашла в подъезд, нажала на кнопку лифта, и лифт, разумеется, не ехал — в их хрущёвке он ломался каждую вторую неделю. Она пошла пешком на четвёртый этаж. На площадке между вторым и третьим стояли двое: сосед Виталий, которого она знала в лицо, и какая-то женщина в бежевом пальто. Они не видели Веру. Они разговаривали тихо, но в пустом подъезде звук шёл снизу вверх, как вода по трубе.
— Антон когда уезжает? — спросила женщина.
— Завтра сказал. До субботы.
— А она не знает?
— Да не, — Виталий хмыкнул. — Он ей наплёл что-то про командировку в Тверь. Вечно придумывает.
Женщина засмеялась тихо. Потом они пошли вниз. Вера прижалась к стене лестничного пролёта и не двигалась, пока не хлопнула входная дверь.
Командировка в Тверь. Антон сказал ей об этом утром, за завтраком, спокойно, как говорил всегда — складной человек, без лишних жестов. Два дня, клиент по строительной части, ничего интересного. Вера кивнула, потому что всегда кивала. Три года брака, а она всё ещё кивала.
Она дошла до квартиры. Открыла дверь. Поставила сумку на пол прихожей. Присела на банкетку.
Антон появился через двадцать минут — она даже не услышала, как он вошёл, думала о своём.
— О, ты рано сегодня, — он потрепал её по плечу, прошёл на кухню, зашелестел холодильником. — Есть что поужинать?
Вера вошла за ним.
— Антон.
— Да?
— Виталий из восьмой квартиры знает, куда ты едешь?
Антон закрыл холодильник. Повернулся. На секунду в его лице что-то дрогнуло — совсем чуть-чуть, но она увидела. Три года она видела всё, просто не называла это правильными словами.
— О чём ты?
— Я о командировке в Тверь.
Молчание было недолгим. Он вздохнул — тем особым вздохом усталого, порядочного мужчины, которого неправильно поняли.
— Вера, ты опять...
— Нет, — она сказала это ровно, без повышения голоса. — Я не «опять». Я в первый раз спрашиваю прямо.
Он не ответил. Она взяла сумку с пола прихожей, достала кошелёк, проверила карточку, положила обратно.
— Куда ты? — спросил он, когда она стала снова одеваться.
— Поужинаю у Надежды.
— Вера, давай поговорим.
— Поговорим. Когда ты вернёшься из Твери.
Она вышла. Спустилась пешком — лифт по-прежнему не работал. Надежда, её подруга с детства, жила через квартал. Там был горячий чай, кот на диване и разговор ни о чём. Именно это и нужно было Вере — ни о чём, хотя бы два часа. А потом телефон завибрировал. Незнакомый номер. Галина Ивановна. Инфаркт.
В приёмном покое Первого Городского было людно и пахло хлоркой. Галина Ивановна сидела на жёсткой скамейке у регистратуры — прямая, в тёмном пальто, с сумкой на коленях. Увидела Веру, встала.
— Приехала, — констатировала она, как будто это требовало подтверждения.
— Приехала. Что говорят?
— Стабильно тяжёлое. В реанимации. К нему не пускают.
Они сели рядом. Галина Ивановна открыла сумку, достала носовой платок, сложила его вчетверо и убрала обратно, не использовав. Жест бессмысленный и такой человеческий, что Вера почему-то отвела взгляд.
— Ты поругались? — спросила свекровь через минуту.
— Нет.
— Он мне позвонил. Перед тем как... плохо стало. Позвонил и сказал, что вы поругались.
Вера смотрела на белую дверь реанимации.
— Мы не поругались. Я задала вопрос. Он не ответил. Я ушла.
Галина Ивановна долго молчала.
— О Наташе знаешь? — произнесла она наконец.
Веру это слово не ударило — скорее пришло на место, как последний кусок в пазле, который долго лежал вниз рисунком.
— Нет. Только догадывалась.
— С весны прошлого года, — голос свекрови стал ровным, слишком ровным, как у человека, который уже всё пережил внутри. — Я узнала в октябре. Хотела сказать тебе. Не смогла.
— Зачем вы мне это говорите сейчас?
— Потому что он в реанимации. И потому что врать больше нет смысла.
Вера встала. Подошла к окну. На улице фонари отражались в лужах, машины шли медленно. Обычный вечер, совершенно обычный.
— Галина Ивановна, — сказала она, не оборачиваясь. — Я здесь. Буду ждать, пока скажут что-нибудь. Но это не потому, что хочу вернуться. Просто не привыкла уходить в середине.
Свекровь не ответила.
Они сидели ещё два часа. В половину первого вышел врач — молодой, в мятом халате, с усталым лицом. Сказал, что операцию перенесли на утро, состояние стабилизировалось, ничего критического до рассвета.
Галина Ивановна перекрестилась.
Вера надела пальто.
— Я поеду, — сказала она. — Позвоните, если что изменится.
— Вера. — Свекровь снова достала платок, и на этот раз использовала его. — Ты не придёшь завтра?
— Не знаю.
Это был честный ответ. Единственный, который она могла дать в эту ночь.
В квартире было темно. Вера включила свет в прихожей, разулась, прошла на кухню. Поставила чайник. Пока он закипал, достала из ящика стола тетрадь — старую, в клетку, она вела в ней списки дел. Перелистала. Нашла чистую страницу. Написала:
«2018, март. Что я знаю точно:
- Антон лжёт давно.
- Галина Ивановна знала и молчала.
- Мне сорок один год.
- У меня хорошая работа — старший технолог на комбинате, зарплата нормальная.
- Квартира записана на меня — это было условием брака, я тогда не думала, зачем.»
Чайник засвистел. Она встала, налила воду в кружку, вернулась к тетради.
«6. Я не плачу. Интересно, почему.»
Потому что не удивлена. Потому что три года она чувствовала этот холодок — то в паузах его телефонных разговоров, то в его отстранённости после командировок, то в том, как он смотрел на неё — хорошо, но чуть мимо. Как смотрят на человека, которому жалеешь объяснять.
Она убрала тетрадь. Выпила чай.
Антона выписали через три недели. Домой он не вернулся — позвонил сам, сказал, что поживёт пока у матери. Вера ответила: хорошо, звони, если нужно что-то из вещей. Он сказал: спасибо.
Развод оформляли без адвокатов. Без скандала. Делить было нечего — квартира её, машина его, сбережений общих не было. Они встретились один раз у нотариуса. Антон похудел, смотрел в сторону. Вера думала о том, что к пятнице надо сдать квартальный отчёт.
Галина Ивановна позвонила в мае. Спросила, как Вера. Вера ответила: нормально. Свекровь — уже бывшая — помолчала и сказала:
— Ты хорошая была сноха. Жаль, что он дурак.
— Ничего страшного, — ответила Вера, и это тоже было правдой.
Летом она взяла отпуск впервые за четыре года. Поехала на Байкал с тремя коллегами — Надежда уговаривала давно, и теперь уговорила. Там было холодное, неправдоподобно прозрачное озеро. Вера сидела на камнях у берега и думала о том, что ей сорок один год, что она старший технолог, что квартира её, что отчёт она сдала в срок.
И что хорошо бы на следующий год — сюда снова.