©
Данное произведение не рекомендуется к прочтению лицам младше 18 лет.
Часть 37. Шуры-муры с Тонькой и разборки с Кузьмичом.
Туманов Василий Серафимович находился у себя в кочегарке, где сидел на деревянной лавке, навалившись всем своим грузным телом на стол, и спал крепким богатырским сном. Его руки были широко раскиданы в разные стороны вдоль стола. Его хмельная голова лежала правой щекой на столешнице, на которой были разбросаны мелкие крошки хлеба, остатки яичной скорлупы, с большими крупинками соли от недавнего ночного застолья с Сергеем Есениным.
Много было выпито и съедено, много было прочитано стихов, спето частушек и сплясано. Он сладко и мило посапывал тихо, мелодично, а иной раз так всхрапывал громко, со скрежетом зубов, со стонами и вздохами. С краю его губы тянулась тонкая струйка слюны, образуя лужицу, которая растекалась в разные стороны, заполняя выемки растрескавшихся досок столешницы.
Растрескавшаяся столешница чем-то походила на его морщинистый лоб. Ему снился сон с яркими красками, с эмоциональными переживаниями, где он в молодости сам на сам мутузился с кузнецом Крыгиным на Масленицу в селе Ширингуши. И что интересно для него, когда он наносил удар за ударом во сне, то никакой физической усталости при этом он не ощущал.
Туманов от такого эмоционального переживания во сне скрипел зубами, как лесопильная рама, которая со скрежетом разрезает бревно на доски. Он то и дело хватался пальцами своих рук за края стола с обоих сторон, когда в очередной раз наносил удар за ударом по морде кузнецу Крыгину.
От таких сильных мощных ударов во сне из губ Крыгина летели кровавые брызги, которые разлетались, как пена от шампанского в разные стороны, и падали на тающий снег, как переспелые ягоды рябины. Его левая щека то и дело дёргалась от нервного тика. Он был готов схватить стол, на котором он спал, за края столешницы, поднять его кверху на вытянутые руки над своей головой и сверху вниз надеть на уши кузнецу Крыгину, сделав тем самым «Мордовский галстук», как читал ему Сергей на днях стихотворение:
– Каждому здесь кобелю на шею
Я готов отдать мой лучший галстук…
Но только этот галстук соткан не из шёлковых нитей, а сделан из выструганных, потемневших от времени досок столешницы, которым не было сноса.
Уже наяву Туманов почувствовал, что кто-то его усердно трясёт в разные стороны, как яблоню с белым наливом. Он отмахнулся руками с кислым выражением лица, как от назойливой мухи. Но кто-то неугомонно продолжал настойчиво его тормошить, не давая ему сладко досмотреть сон. Уже в полудрёме он услышал до боли знакомый голос дворника Василия, который работал при гостинице «Англетер»:
– Ну хватит меня трясти, как грушу! – и матерно выругался.
– А ну, давай вставай, Серафимыч! Магарыч проспишь! – со смехом в голосе оповестил о ценном подарке, который Василий принёс.
Василий Серафимович окончательно проснулся, зевнул и сладко потянулся, вытянув руки в разные стороны. Сначала оценивающим взглядом посмотрел хмельными глазами на дворника Василия, затем свой взгляд перевёл на стоящую перед ним пол-литру водки «Рыковка».
Затем он ударил себя в обе ладоши, потирая руки от радости, тем самым окончательно прогнал от себя сладкие сновидения. Ему захотелось выпить холодной мордовской позы, ну, на крайний случай кваса или рассола. Но ни того, ни другого, к великому сожалению, не было, кроме водки, стоящей перед ним. Как говорится в таких случаях, на безрыбье и рак рыба или мезе ули, тя и моли (что есть, и то пойдет).
Он в шутку произнёс:
– И откуда ни возьмись появился сам Василий!
– Доброе утро, Серафимыч!
– Кому доброе, а кому и нет, – при этом сделал в шутку как бы недовольное лицо, высказывая всем своим видом, что проснулся он с левой ноги.
Туманов, сладко зевнув и потягиваясь, спросил:
– Сколько времени?
– Счастливые люди времени не замечают, но пора уже на работу, – заботливо подсказал Василий.
– Я и так на работе, куда мне спешить, – напомнил Василию, кто где находится.
Туманов вспомнил, что дворник Василий на днях обещал к нему зайти в кочегарку и принести сухие дрова на разжигание угля. Он не стал откладывать свои претензии в долгий ящик и сказать ему прямо в лицо всё, что думает о нём. Ибо из-за него он получил нагоняй от коменданта Назарова Василия Михайловича, как говорится в таких случаях: «Дружба дружбой, а табачок врозь».
– Ну ты, Василий, совсем перестал меня замечать, – с большой обидой сказал он.
– Это когда же я перестал тебя замечать, Серафимыч? – с удивлением спросил Василий.
– А где сухие дрова на разжигание угля, которые ты мне обещал принести? Ты же клялся, божился и говорил мне: «Всё, Серафимыч, не переживай, сухие дрова будут, как штык!» И где эти сухие дрова?! – устремил пронзительный взгляд на Василия, как на человека, который был виновником всех его бед.
– Где? Где? Там, где и всегда им положено быть, в дровнике. Уха-ха-ха.
Туманов с лукавой улыбкой напомнил Василию, где находятся его дрова, сказал об этом вслух:
– В постели у твоей Тоньки! Вот они где… – и пропел шуточную песню:
– Ты ж мене пидманула,
Ты ж меня пидвела…
Дворник Василий, улыбнувшись, помотал головой, что Василий Серафимович попал в самое яблочко, и ему не было чем крыть. Он, почесав рукой свою репу, с извиняющим тоном ответил:
– Ты уж извини, Серафимыч, как-то из головы у меня вылетело. Сначала заскочил к своей Тоньке домой. Ну уж очень меня просила затопить ей печку-голландку.
– Затопил?
– Ага! Да так затопил её печку… где затем так дал жару с Тонькой!… Что все соседи вышли на лестничную площадку покурить. Вот так, мой братец, это было тебе ни хухры-мухры, а шуры-муры… – смеясь, подытожил свою не бескорыстную помощь своей возлюбленной Тоньке. Затем Василий с веселящим задором пропел песню:
– Мне сегодня Тонька золотая ручка
Предложила сердце, я её хочу!
Ух ты, ах ты, все мы кобелясты…
– Не мы!? А ты, Василий! Ты же кобель первостатейный, каких поискать надо, – смеясь, возразил Туманов. Он знал эту знойную женщину и мечтательно вслух сказал:
– Ах, какая женщина, мне б такую… Кхе-хе-хе.
– Серафимыч! Хотеть не вредно, закатай губу обратно, но хотелку потерял, много хочешь – мало получишь. Ах да, чуть не забыл. Я же тебя видел в кабаке «Бродячая собака», где ты назойливо приставал к броненосцу Клаве.
– Это не я к ней, это она ко мне приставала, – возразив, потупив взгляд, опустил глаза в пол Туманов.
Василий потряс указательным пальцем и с лукавой улыбкой произнёс:
– Эх, какой же ты прохиндей, Серафимыч! Меня обличаешь в распутстве, а сам же втихую заводишь с большой статуей шуры-муры… – угорал от смеха, вспоминая смешную забавную сцену. Как Клава обнимала Туманова своими большими ручищами, который не равнодушно дышал ей в пупок. Со стороны Клава походила на былинного богатыря, но только в юбке, которая нежно так сверху вниз гладила по загривку карапузика Василия Серафимовича.
– Я же видел, как тебя Клава припечатала к стенке, да так, что ты, бедненький, чуть душу богу не отдал. Запищал, как жертва насилия. Так что твой трафарет в полный рост остался в стене, где теперь красуется при входе. Теперь в кабаке «Бродячая собака» появилась новая достопримечательность. Так вот, я ради шутки подошел к стене и подписал сбоку большими буквами: «Трафарет раба божьего мордвина Василия Серафимовича Туманова, который чуть душу богу не отдал, защищая свою честь и достоинство от насилия со стороны Клавы». Уха-ха-ха.
– Это точно! Я чуть богу душу не отдал, – честно признался он, что такие обнимания со стороны Клавы были скорей похожи на слесарные тиски с её стороны, в которые он попал не по своей прихоти, и которые медленно и верно зажимали в своих объятиях уже бездыханное тело Туманова.
– Это ты прав, Серафимыч, на все сто. Сначала с ней можно угодить в рай, а затем в ад… – уха-ха-ха, – Она такая хищная и кровожадная вампирша, что если дойдёт до этого дела – здесь Василий показал непристойное движение рук в области своего паха – да так она засосёт твою… Да так это сделает смачно… что высосет всё до мозгов без остатков… – Уха-ха-ха.
Туманов решил подсказать Василию, где можно найти достойное занятие для этой Клавы-шалавы.
– Да с её физическими возможностями и темпераментом Клаве надо пойти работать грузчиком, вагоны разгружать. Да она одна такая заменит десять мужиков с большим хвостиком. Хоть польза от неё была бы какая-никакая. А не по кабакам ей шастать и водяру жрать вёдрами, и распутством заниматься с кем ни попадя.
Василий возразил на этот счёт и сделал своё умозаключение о Клаве.
– Она же в кабаке местная похотливая достопримечательность для одиноких мужчин. Клава - рабочая лошадка, и ей живётся даже очень сладко. Мужики её накормят, напоят до поросячьего визга. А она в свою очередь согреет и обогреет одиноких бедолаг. Уха-ха-ха.
– Да уж! За ней не заржавеет… Кие мезе машты (кто на что горазд). Кхе-хе-хе.
– Эхе-хе-хе… Я же об этом и толкую тебе, Серафимыч. Наш вождь пролетариата говорил: «От каждого по способностям, каждому по труду». Уха-ха-ха.
Дворник Василий взял лавку, на которой он сидел, с валенками, лежавшими на них, и пошёл в одних носках к печи, оставляя за собой на полу мокрые следы от своих ног. В метре от печи он поставил лавку и открыл дверцу в печи, из которой пошёл обжигающий жар, который дыхнул ему прямо в лицо. Он вытянул замёрзшие руки ладонями вперёд, грея их. Опосля сел на лавку и вытянул ноги в сторону обжигающей печи, от которой исходил большой жар. На ногах у него были надеты старые, вязанные из шерсти, штопанные, не раз перештопанные носки.
Болтая ногами то вверх, то вниз, и грея их, он при этом приговаривал:
– Буду греть я ручки
И животик трошки.
Буду греть я ножки,
Мы же убегали,
Мы же так устали…
Туманов вставил тоже свои три копейки: – Мандавошки тоже! – Ухе-хе-хе.
Василий не растерялся, метко и колко ответил:
– Мандавошки твои на твоих усах и в бороде, доедают твои крошки, те, что в рот не попали, – уха-ха-ха. И вдогонку сказал: – Послушай об этих извергах смешной анекдот.
К дантисту заходит пациент, снимает штаны. Врач удивленно смотрит и спрашивает:
– В чем дело? Товарищ! Я же зубной врач…
– Доктор, посмотрите, – просит больной товарищ.
Врач очень внимательно осматривает у товарища внушительный орган и замечает лобковых вшей.
– Так у вас, товарищ, мандавошки!..
– Вот поэтому я к вам и пришел! Доктор, вырвите им зубы – ох, как они кусаются, сволочи!
Василий Серафимович ударил кулаком по столу со словами:
– Ядрёну твою вошь!…
Оба посмеялись над житейским анекдотом.
Туманов только сейчас обратил внимание на отличающиеся друг от друга носки Василия, с явным интересом и подвохом спросил:
– Василий, а почему у тебя разные по цвету носки? Чтобы тебя не заколдовали? Кхе-хе-хе.
– Какой же ты, Серафимыч, догадливый, прям, как вумная утка на третьи сутки.
– Какой же ты суеверный, Василий. Раньше я за тобой этого не замечал. Владимир Ильич Ленин говорил: «Религия – это опиум для народа» и всякие к ним предрассудки. Я так тебе по дружбе скажу: брось ты старорежимные пережитки времени.
– Я брошу! А ты подымешь… – уха-ха-ха – прям как в этом анекдоте:
– Розочка, а правда, что вас Семён бросил?
– Ой, прямо-таки бросил! Он меня даже поднять не смог! …
Оба залились смехом.
Туманов через смех и слёзы поинтересовался:
– А теперь рассказывай, что в ледяных носках ко мне припёрся ни свет ни заря?
– Серафимыч, что со мной такое приключилось – ты не поверишь!? – с горечью вздохнул и выдохнул Василий.
– Давай, давай, потрепи своим языком, куда в очередной раз вляпался? Кхе-хе-хе.
– Вляпался в коровью лепёшку, зазевавшись, прохожий. Я же чуть богу душу не отдал, спасая вот эти пол-литра беленькой, – сокрушаясь, показал указательным пальцем на стоящую на столе бутылку водки, – было, конечно, их две бутылки, и они были похожи, как два брата-близнеца. Но пришлось поделиться с одной головой, – сделал печальную гримасу на лице Василий. При этом пустил горемычную слезу, которую тут же вытер рукавом и деловито предложил:
– Наливай, Серафимыч! На сухую рассказывать не сподручно мне.
Туманов встал из-за стола, подошёл к настенной полке, на которой стояли два гранёных стакана, с одного из которых пил сам Сергей Есенин и который он захватил с верхушки ёлки-метёлки, когда он возвратился к себе в кочегарку после того, как проводил дорогого гостя. Взяв стаканы, он подошёл к столу и положил их на столешницу. Потом со стола взял бутылку водки и лихо откупорил крышку горловины бутылки.
Затем из неё налил горячительной жидкости в гранёные стаканы, как всегда до краёв, не пролив ни капли на стол к своему удивлению. Он взял один наполненный штоф беленькой и поднёс к Василию, сидящему на лавочке возле печи. Василий взял слабо дрожащей рукой штоф из его руки и махом опрокинул всю жидкость себе в рот. Он даже не поперхнулся и ни поморщился от ядрёной водки, точно она была вода. Только крякнул с весёлым задором, сказал – Благодарствую – и отдал пустую тару.
Туманов подошёл к столу, положил пустой штоф на столешницу, затем он взял свой наполненный штоф с беленькой и, повернувшись лицом к Василию, произнёс – За тебя, – посмотрев на его ноги с оттаявшими от ледяной корки носками, добавил – Чтоб ты, Василий, не простудился.
– И тебе не хворать.
Туманов, улыбнувшись, залпом опорожнил штоф, крякнул по-мужски, занюхав рукавом тельняшки, и сел на лавку. С лукавой улыбкой уставился на Василия и дал отмашку рукой со словами – Давай заливай, Василий Батькович. Я же тебя очень внимательно слушаю.
Он поймал себя на мысли, как же Василий умел хорошо рассказывать свои байки. Да так он делал это остроумно и с большим юмором, что любой слушатель позавидовал бы его таланту рассказчика. Рязанский соловей Сергей Есенин тоже здесь заливал ни хило.
Василия не надо было долго упрашивать, он же не красна девица. Он сделал серьёзное лицо, как мог, и начал рассказывать свой душераздирающий рассказ, как всегда из далека далёко…
– Короче, дело было к ночи. Вчера поздно вечером после шуры-муры… с Тонькой завалился я в кабак «Бродячая собака», – заулыбавшись, добавил, – там кто-то из неравнодушных посетителей с большим юмором на вывеске, что висит при входе в этот кабак «Бродячая собака», дописал мелом на вывеске «Очень злая бродячая собака Кузьмич». Так звали хозяина этого кабака.
Туманов, ухмыльнувшись себе под ус, добавил:
– Прям в точку! Это как корабль, как назовёшь, так он и поплывёт.
– Говно под парус не поставишь. Уха-ха-ха.
– Ага! Да, уж малоприятный этот человек Кузьмич.
– А кто спорит? Спора тут нет.
– Есть такая пословица: «Скажи, в какое питейное заведение ходишь ты, и я скажу, кто ты! Или азк, кие тонь ялгаце, и мон азса, кият тон (или скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты)».
– Не я. А мы с тобой! Ты же забыл, одними дорожками туда ходим, Серафимыч! И тогда кто мы?
– Мы с тобой братья по несчастью, – горестно признался Туманов.
– Правильно глаголешь, Серафимыч. Такое несчастье людей сближает, и они становятся, как родные браться… Уха-ха-ха.
– Во как!
– Мы же с тобой, Серафимыч, как два брата-акробата. Уха-ха-ха.
– Я не знал, что мы вместе под куполом цирка бухали. Кхе-хе-хе.
– Тепереча знай, Серафимыч! Ты просто не помнишь. Такое бывает с большого бодуна.
– Точно! Просыпаешься после пьянки-гулянки, тут помню, а здесь не помню. Эхе-хе-хе.
– Не у тебя одного такое бывает. Со всеми такая нехорошая оказия приключается, особенно, после обильного возлияния горячительного на грудь. Да ладно, это дело пятое.
– А начну я свой рассказ с публики, кто часто посещает этот кабак, окромя нас с тобой. Как ты знаешь, в этом популярном питейном заведении собирается разношёрстная публика. Это завсегдатаи НЭПовские прохвосты, тунеядцы, картёжные шулера, серебряная молодёжь, женщины лёгкого поведения и так далее. Часто туда забегают фартовые после удачных сухих и мокрых дел. Ни кабак, а сходка махровых жуликов всех мастей.
– Ты же забыл про творческую богему из-под мостков.
– Из каких мостов? – С удивлением спросил Василий.
Туманов решил с большим юмором ответить и описать эту творческую интеллигенцию, объяснил:
– Железнодорожных и всяких прочих мостов, – кхе-хе-хе, – которые пьют за здорово живёшь. Короче, творческая богема: писатели, поэты, артисты театра, которые пьют похлеще всех остальных.
– А почему творческая?
– А творят, что хотят, когда до поросячьего визга нажрутся… – Кхе-хе-хе.
С большим юмором продолжил:
– Эти артисты больших и малых театров на сцене творят, что хотят… Хоть стой, хоть падай. И, не выходя из своего образа, продолжают творить чудеса своего актёрского мастерства и в повседневной своей жизни. Они живут, как будто проживают две жизни. И там и сям… Кхе-хе-хе.
– Усидеть на двух стульях!? Булки разъедутся… Уха-ха-ха.
– Ага! Когда хотят получить главную роль… Кхе-хе-хе.
Туманов вспомнил смешной случай, который приключился в кабаке «Бродячая собака», а он был очевидцем курьёзного случая.
– Василий, коль зашёл разговор о творческой богеме, разреши мне тебя перебить и рассказать свой необычный уморительный случай. Ты точно не пожалеешь.
– Ладно, валяй! – махнул рукой Василий с недовольным видом.
– Как-то летом прошлого года, после зарплаты, я со своим земляком и моим помощником Максимом Крыловым, которого ты хорошо знаешь, пошли поздно вечером в кабак «Бродячая собака», где хорошо выпили и закусили. Сидим за столом, мирно беседуем о своей нелёгкой житейской жизни. Так вот, один артист пришёл в кабак в образе барышни. Прямо со сцены соскочил после аплодисментов и, не переодеваясь, прямиком направился в наше питейное заведение. То ли штаны у него спёрли в гримёрной, когда он, как бабочка, порхал на сцене. Но дело не в этом.
Василий с улыбкой на лице категорически возразил: – Неа. Видно, сушняк замучил бедолагу! Когда он изображал даму на сцене театра, решил таким образом сэкономить время, коли трубы горят. Похмелье – дело тонкое, Серафимыч.
– Похмеляться нужно с умом, неправильное похмелье ведёт к длительному запою. – Туманов знал по своему опыту, как нелегко остановиться после такого соблазна.
– Пивка для рывка! А самогону для разгону… Уха-ха-ха.
– Самогон, не стоп-кран, выпьешь – не остановишься… Кхе-хе-хе.
– В этом деле у тебя большой опыт. Спора нет. Уха-ха-ха.
– У нас с тобой, Василий. Ладно, проехали. Слушай, что дальше было. Так вот, этот ряженый – симпатичная мамзель, если так можно сказать о нём. Я тебе скажу так. Если же приглядеться к ряженому со всех сторон, даже на трезвую голову, и так и сяк… Не скажешь, что это мужик в юбке. Ряженый был такой весь из себя нафуфыренный с бабскими манерами вдобавок. Сел за стол, и тут же к нему подвалил дорого одетый богатей. Сразу было видно, что он был из бывших. И говорит он по-французски ряженому:
– Мис пардон, мадам. Силь ву пле к моему столику. А ряженый в ответ ему, улыбаясь, отвечает, тоже на французский манер, говорит «Уи-Уи». Переводится как «Да».
Василий Серафимович знал несколько слов на французском языке, которым научил его Сергей Есенин. И хотел тем самым произвести неизгладимое впечатление на Василия.
– Этот ряженый, как будто ждал знаки внимания со стороны неприжимистых мужиков. Толстосум решил заказать ей. Тьфу ну-ты! То есть ряженому предложил заказать всё, что душа пожелает. Поляна была тут же накрыта с дорогим коньяком. Ряженый набросился на еду и уплетал, да так, что у него за ушами трещало. Как кукушонок в три горла жрал и пил за здорово живёшь. А этот буржуй целует ей ручки, щёчки, говорит на ушко комплементы по-французски. Типа: Мадмуазель, лямур пердю. Хочешь, дорогуша, большой, но сладкой любви? Будет слаще мёда моя любовь к тебе. А ряженый ему в ответ, прожевывая пищу, как жернова, отвечает, тоже на французский манер, «Уи-Уи».
– Как мой кот Барсик слушает, да ест, и мотает себе на ус, и меня не слушает. И эта вражина всё делает по-своему. Стервец каких поискать надобна. Эх-хе-хе
– Василий, есть же такая поговорка: когда я ем, я глух и нем. Хорошо, что не просит валерьянки для аппетита. Ухе-хе-хе.
– Два пьяницы в доме – это уже перебор. Жена у меня тогда сбежит из дома. Уха-ха-ха.
– Пускай тикает! Ты особливо не горюй, Василий. Найдёшь себе бабу молодую, кровь с молоком. Ты ещё ого-огошеньки… У тебя же там не на пол-шестого!… Ухе-хе-хе.
– Серафимыч! Правильно говорить на половину шестого.
Туманов посмотрел остро на этого умника и коротко ответил:
– Ладно, проехали эту станцию без остановки. Слушай, что было дальше. Буржуй недорезанный тогда говорит этому ряженому: поедемте тогда, дорогуша, в отдельный люксовый номер без клопов. А этот ряженый в ответ кокетливо, смеясь, отвечает ему – «Уи-Уи».
Буржуин даже не догадывался, кого он целует и ласкает. Он затем без зазрения совести засунул свою нахальную руку под подол платья ряженому. А там вместо сладкой ягодки… оказался конь в пальто на боевом марше… – Кхе-хе-хе. Он как воскликнул от такого неожиданного сюрприза – Ого! Огогошеньки… Глаза у него вылезли из орбит, как у испуганной лошади, волосы встали дыбом. Нижняя челюсть отвисла от сильных эмоций и даже выпала, вставная она была, на стол. Буржуй недобитый вскочил из-за стола, как ошпаренный, и как закричит на весь зал: это как-же, вашу мать, понимать!? Вы кто!?
А ряженый, чуть засмущавшись, отвечает: я артист больших и малых театров. При этом кокетливо поправлял свой женский парик, подмигивая ему. Буржуин с возмущением громко объявил на весь зал: ты же аферистка!… То есть аферист!… Каких свет не видывал…
Чё, дядя, кипятишься, я тебя вжик… и ты опять мужик, – спокойно, нахально предложил ему это… не отрываясь от своей тарелки с едой.
Народ, сидящий в зале, стал истерически хохотать и бросать нецензурные шутки в их адрес.
Буржуй покраснел, как варёный рак. Бросил на стол деньги. Брезгливо поморщился и выбежал, как угорелый, из кабака.
А ряженый крикнул ему в спину: – Адью, мусье! – и, как ни в чём не бывало, доел, допил, что было на столе. А затем вышел из зала летящей походкой, под гул аплодисментов, переходящих в овацию. По выражению его лица было видно, что он на сцене за сыгранные им роли никогда в жизни не слышал в свой адрес таких громких искренних оваций. Это дорогого стоило.
Василий дополнил со знанием дела:
– Хорошо сыграла, тьфу ты! Сыграл свою роль этот шельмец в юбке. Великий драматург, актёр и наставник Станиславский сказал бы ему «Верю».
Туманов дополнил свой рассказ смешной концовкой:
– Этот ряженый на прощание хозяина Кузьмича одарил воздушным поцелуем со словами: – Миль пардон, мусью! Кузьмич даже потерял дар речи от такой наглости.
Василий, выслушав анекдотичный рассказ, пришёл к другому своему выводу: – Неа. Этот ряженый не от похмелья страдал, как первоначально думал я. А решил таким образом снять папика, чтобы внахаляву нажраться от пуза и напиться вдоволь… Уха-ха-ха.
– Какое тонкое замечание с твоей стороны, Василий.
– Да уж! Забавный случай ты мне рассказал. Но у меня тоже не хуже будет трагикомичная история. Сейчас я тебе всё по порядку расскажу, если ты меня снова не перебьёшь, Серафимыч.
– Валяй! Коли начал, – махнул рукой Туманов, смеясь себе под ус.
– Ну спасибо, что дал мне добро. Ты же знаешь хорошо Кузьмича, который является хозяином кабака «Бродячая собака», очень большой скряга. Да он похлеще самого Плюшкина будет, – затем он показал руками объём его лица: – Харя во! Пузо во! – Василий встал с лавки и показал руками его невероятно большой пузень.
– А как Кузьмич ходит смешно. – Василий решил показать его походняк. Он скривил себе ноги, как у кавалериста, который только что спрыгнул с коня, и, пройдясь взад и вперёд, рассмешил Туманова до слёз.
Василий Серафимович, хохоча, согнувшись в три погибели, сделал комплимент скомороху Василию:
– Прям вылитый Мурло! – так звали за глаза Кузьмича.
Василий продолжал обрисовывать наружность Кузьмича с пущим пылом и задором, его паскудную жадную торгашескую душонку:
– Ты не заметил, Серафимыч? Когда Кузьмич стоит за прилавком буфетной стойки и принимает заказы от клиентов, у него становятся такие маленькие хитрющие свиные глазки на сальной его морде. А его сизый нос картошкой, который меняется по цвету, как у хамелеона, когда делает обчёт клиента, мурлыкая себе под нос одну и ту же заезженную песенку: «Верчу, кручу, обмануть хочу, до краёв не налью», – при этом пальцами рук он хаотично щёлкает по костяным счетам. Затем он же, без зазрения совести, смотря прямо тебе в глаза, продолжает тебя объегоривать со словами: «Сорок, сорок рубль, сорок, селёдку с солёным огурчиком брал – не брал, два сорок. С васъ, любезный!» Глазом не моргая и не краснея, объявляет тебе воровской счёт. Считай, объегорил тебя, как липку. Одним словом, Кузьмич – натуральный Мурло!
– И первейший в городе варюга! – Туманов тем самым поддержал Василия, так как он тоже становился не раз жертвой обсчёта со стороны Кузьмича. Затем с негодованием дополнил к сказанному:
– Вот стоит такой упырь! Со свиным рылом, и шарит у тебя в кармане, как у себя в кассе. И норовит всё вытащить из твоего кошелька честно заработанную последнюю копейку.
– Да-да, Серафимыч! У Кузьмича руки, ох, какие загребущие… Всё хапает и хапает, и всё мало ему будет.
– А харя у него не треснет!?
– Только портки!… Уха-ха-ха.
Туманов тоже хотел поделиться насчет недавнего произвола Кузьмича:
– Вот намедни снова объегорил меня Кузьмич. Но тут моему не безграничному терпению пришёл конец. Накипело у меня в душе, и я высказал ему в лицо всё, что думаю о нём. Я посмотрел в его бесстыдные наглые глаза, и со всей своей пролетарской ненавистью выпалил ему, как из пулемёта «Максим» так:
– Что же ты, шельма! Такая раз-этакая… За мой счёт подлохматился!? Простого рабочего трудягу охмуряешь!? Ты лучше объегоривай жуликов, которые эту копейку зарабатывают нечестным промыслом….
Кузьмич от услышанного сначала потерял дар речи на время и покраснел, как горящий уголь в моей печи. Да как заорёт на меня на весь кабак с матерными загибами… Сначала послал меня по женской линии…затем по мужской линии той самой короткой дорогой туда, откуда я пришёл… Опосля выгнал меня из кабака в три шеи. Провожая меня, он кричал мне в спину нецензурной бранью. Ох, как же я об сказанном пожалел - эх-эх –эх. А ведь слово - не воробей, скажешь, опосля не поймаешь. Рад бы купить водки в другом заведении, а ближе нигде нет. А переться в другой кабак накладно, и себе дороже встанет. Теперича Кузьмич окрысился на меня. Завидев меня в очередной раз у себя в кабаке, встречает меня недобрым словом…Эхе-хе-хе.
– Это хорошо, Серафимыч, что тебя Кузьмич спровадил крепким словцом. А кого-то из борзых клиентов выкидывают вперёд ногами… Без деревянного макинтоша. Уха-ха-ха.
Туманов посмотрел на Василия с вопросительным знаком. Василий уловил удивлённый взгляд Василия Серафимовича, подтвердил сказанное им:
– Да, да, и такое часто бывает у него в кабаке. За этим у Мурло не заржавеет. Чему здесь удивляться, коли живём в неспокойное для нас время.
– И куды мне, бедному страждущему, податься, – вздохнул с горечью в голосе Василий Серафимович.
– Нам, – снова поправил Василий.
Туманов сокрушаясь продолжил:
– Теперича я же молчу на такой грабёж средь бела дня со стороны Кузьмича. Вот так стою и молчу, как воды в рот набрал.
– Лучше водки! – Уха-ха-ха.
– Какой-же ты шельма, Василий, – ухе-хе-хе. Понял твой намёк, уже наливаю.
Продолжение следует.