Вчера выкинула постеры. Три штуки, в рамках, висели у меня с девяностых. Мама еще удивлялась — зачем ты их до сих пор хранишь? А я не могла расстаться. Это же была часть меня. Моей юности. Моей веры во что-то светлое.
А теперь они в мусорке. Вместе с дисками, кассетами и всеми воспоминаниями.
Потому что я встретилась с ним. Вживую. И поняла, что двадцать пять лет поклонялась ничтожеству в красивой обертке.
Мне сорок. Живу в Чебоксарах, работаю в банке менеджером. Обычная жизнь — дом, работа, кот, редкие вечера с подругами. Замуж так и не вышла, но мне нормально. Привыкла.
А в подростковом возрасте я была фанаткой. Он был звездой. Тогда, в девяностых, его крутили по всем каналам. Песни про любовь, про надежду, про то, что все будет хорошо. Голос такой бархатный, глаза добрые. На экране казался идеальным.
Я коллекционировала все. Кассеты, постеры из журналов, вырезки из газет. У меня была целая папка — фотографии, интервью, тексты песен, переписанные от руки. Я знала наизусть каждое его слово. Засыпала под его голос, мечтала когда-нибудь его увидеть.
Но в девяностые, в провинции, концертов не было. Он ездил по Москве, Питеру, может в Екатеринбург. А мы тут в Чебоксарах сидели, смотрели по телевизору и завидовали столичным.
Потом я выросла. Фанатство прошло, но любовь к его песням осталась. Я слушала их в машине, дома, когда было грустно. Они были частью моей жизни. Как старый плед, который греет не теплом, а воспоминаниями.
Месяц назад увидела объявление. Он приезжает с юбилейным туром. Тридцать лет на сцене. Концерт в Чебоксарах, во Дворце культуры. И — встреча с фанатами после концерта. VIP-билеты, пять тысяч рублей, тридцать человек.
Я не раздумывала. Купила сразу. Пять тысяч — для меня деньги не маленькие, но это же он. Кумир юности. Возможность увидеть вживую, поговорить, может сфотографироваться.
Я так ждала этого дня. Рассказывала подругам, они посмеивались — ты чё, в сорок лет как школьница. Но мне было все равно. Я хотела закрыть этот гештальт. Увидеть человека, который столько лет был частью моей жизни.
Концерт был в субботу. Я пришла пораньше, села в третьем ряду. Зал полупустой — человек триста, может. Печально, конечно. Раньше бы битком был. Но времена другие, молодежь его не слушает.
Он вышел на сцену. Постаревший, конечно. В парике, как мне показалось. Костюм блестящий, лицо припудренное. Но голос тот же. Пел старые хиты, я подпевала, смеялась, плакала. Вспоминала себя пятнадцатилетнюю, с кассетным плеером и мечтами.
После концерта объявили — VIP-гости проходят за кулисы. Нас собралось человек двадцать пять. В основном женщины моего возраста. Пара молодых девчонок, но их мамы притащили, видимо.
Мы прошли в какую-то комнату за сценой. Стулья пластиковые, стол, бутылки с водой. Подождали минут десять. Потом он вошел.
И началось.
Он зашел с недовольным лицом. Без парика — голова лысая, с остатками волос по бокам. Лицо опухшее, красное. Костюм расстегнут, майка грязная. Запах — сигареты и что-то еще, тяжелое.
— Ну здравствуйте, — бросил он, садясь на стул. — Чё хотели?
Мы переглянулись. Одна женщина, лет пятидесяти, робко сказала:
— Мы просто хотели познакомиться, поговорить. Мы вас с юности слушаем...
— Ага, с юности, — он хмыкнул. — Ну и где вы были раньше? Когда я по стране ездил? А теперь, когда уже никому не нужен, приползли. Пять тысяч отдали, да?
Мы молчали. Я чувствовала, как внутри что-то сжимается.
— Хотите автограф? — он достал ручку. — Давайте, несите свои постеры. Хотя какие постеры, вы ж нищие, небось ничего и не купили.
Я достала из сумки старый диск. Принесла специально, хотела, чтобы он подписал.
— Это ваш первый альбом, — сказала я. — Я его с девяностых храню.
Он взял диск, покрутил в руках.
— Пиратка, — сказал он. — Видишь? Обложка кривая. Вы все такие — слушаете меня, а денег не платите. А потом удивляетесь, что я концерты в Чебоксарах теперь даю, а не в Москве.
Я похолодела.
— Это не пиратка. Я купила его в магазине, в девяносто шестом...
— Да плевать мне, — он бросил диск на стол. — Все равно пиратка. Мне с неё ни копейки не упало.
Девушка рядом со мной заплакала. Молодая, лет двадцать пять. Она начала говорить, что слушает его с детства, что ее мама включала его песни, что они мечтали попасть на концерт...
— Ты чё ревешь? — он посмотрел на нее. — Я что, твой психотерапевт? Заплатила пять тысяч, получи автограф и свали. Мне еще в гостиницу ехать, устал я.
Она всхлипнула, вытерла глаза.
Женщина лет пятидесяти попыталась сгладить ситуацию:
— Вы, наверное, правда устали. Концерт же два часа...
— Два часа пел для пустого зала, — он закурил прямо в комнате. — Триста человек пришло. Триста! Раньше бы тысячи были. А теперь что? Никому не нужен. Доживаю, короче.
Кто-то спросил про новый альбом. Он рассмеялся:
— Какой альбом? Кто его покупать будет? Вы? Вы ж даже на концерт еле деньги наскребли. Нет, я больше не пишу. Зачем? Езжу по городам, пою старое, собираю что могу и домой. Вот и вся карьера.
Мы сидели в тишине. Никто не знал, что сказать.
А он продолжал. Рассказывал, как достали продюсеры, как надоели фанаты, как все вокруг идиоты. Матерился через слово. Жаловался на жизнь, на деньги, на людей.
Одна женщина не выдержала:
— А помните, вы в интервью говорили, что фанаты — это ваша энергия, ваша опора?
Он посмотрел на нее с усмешкой:
— Говорил. Для красного словца. На самом деле мне все-равно (только матом) на вас всех. Вы для меня — кошельки на ножках. Пришли, заплатили, ушли. Я свою жизнь прожил, мне уже ничего не надо.
Я встала. Взяла свой диск со стола и пошла к выходу. Он крикнул мне вслед:
— Чё, обиделась? Автограф не хочешь?
Я обернулась. Посмотрела на него. На этого лысого, красного, злого человека. Который двадцать пять лет был моим кумиром.
— Нет, — сказала я. — Не хочу.
Вышла. Прошла через коридор, через фойе, на улицу. Села на лавочку. Сидела минут двадцать, просто глядя в одну точку.
Потом достала телефон, открыла плеер. Удалила все его песни. Все. Под каждой жала "удалить" и чувствовала, как что-то внутри меня рвется.
Дома выкинула диски. Сняла со стены постеры, скатала в рулон, выбросила в мусорку. Кассеты — туда же. Папку с вырезками — порвала и выкинула.
Подруга Марина позвонила вечером, спросила, как прошла встреча. Я сказала — лучше бы не ходила. Она спросила — почему? Я не смогла объяснить.
Как объяснить, что человек, которого ты двадцать пять лет считала идеалом, оказался мерзким, злым, циничным типом? Что все его песни про любовь и доброту — это просто заученные слова? Что на сцене он одни, а в жизни — совершенно другой?
Я понимаю — может, у него правда жизнь сложилась не так. Может, он разочарован, устал, сломался. Может, это защита такая.
Но он не имел права. Не имел права так говорить с людьми, которые пришли к нему с любовью. Которые хранили его музыку двадцать пять лет. Которые заплатили последние деньги, чтобы просто увидеть его вживую.
Мы пришли не унижаться. Мы пришли сказать спасибо. За песни, которые помогали жить. За голос, который согревал в трудные времена. За то, что он был частью нашей жизни.
А он нас обозвал кошельками на ножках.
Знаете, что самое больное? Не то, что он оказался мерзким. А то, что теперь я не могу слушать его песни. Я пыталась вчера — включила одну, самую любимую. И не смогла. Слышу его голос и вижу того лысого злого мужика, который курил и матерился.
Он убил мои воспоминания. Все эти двадцать пять лет. Всю мою юность. Одним вечером.
И я его за это ненавижу.
Подруги говорят — ну и фиг с ним, забей. Но я не могу забить. Это как если бы ты всю жизнь верила во что-то, а потом узнала, что это ложь.
Я теперь не знаю — может, и другие мои кумиры такие же? Может, все, кого мы видим на экранах, на сценах — просто хорошие актеры? А в жизни — говно?
Наверное, так и есть.
Может, мне не надо было идти на эту встречу. Может, надо было оставить его в своих воспоминаниях таким, каким он был на экране. Идеальным. Добрым. Светлым.
Но я пошла. И теперь не могу вернуть то, что было.
А вы встречались с кумирами? И если да — они оказались такими, какими вы их представляли? Или разочаровались, как я?
Напишите в комментариях, правда интересно. Может, мне просто не повезло.
И подписывайтесь — у меня еще много историй про то, как иллюзии разбиваются о реальность.